Он боялся, но совесть его была абсолютно спокойна. Он не считал, что должен хоть что-нибудь Императору и государству. Будучи ущербным, он ненавидел с детства практически всех, ну, может быть, за малым исключением. Исключениями из этого правила были его кормилица, мать и младшая сестрёнка, которой сейчас было всего семнадцать. Отца и дядьёв он ненавидел чистейшей, незамутнённой ненавистью. За их покровительственное и, одновременно, пренебрежительное отношение к нему, которое они демонстрировали почти открыто, даже не пытаясь как-то замаскировать.
С этими мыслями Дэйо вошёл в проулок, который через пять минут должен был вывести его к одной из центральных улиц Каджисо, столицы Империи, и родовому особняку. Но шум больших проспектов ещё только едва угадывался вдали. Гораздо отчётливее, из-за хлипких стен ветхих дровяных сараев, среди которых и петлял проулок, слышался плеск волн о гранитные набережные, возведённые по берегам великой реки Самнези, протекавшей через город и несущей свои священные воды дальше, к далёкому морю.
Вдруг на фоне этого непрерывного, гипнотически-успокаивающего плеска воды прозвучал посторонний звук. Тихий, на грани восприятия, хлопок. Как будто вытащили пробку из бутыли старого вина. И, в ту же секунду, Дэйо ощутил боль в шее, словно его укусил овод. Но в это время года оводы уже спят. Эта мысль уже не промелькнула, а проползла через его, ставшее вдруг вязким, густым и тягучим, сознание.
Буру Мэйтата вошёл в приёмную Управления Конфиденциальных Расследований при Имперской Канцелярии. И был слегка расстроен, увидев на месте секретаря не свою желтоглазую пассию, а какую-то незнакомую кареглазую девушку. Та была тоже вполне себе ничего, но до уровня магнетической привлекательности Зери явно не дотягивала.