Поняв это, Ната растерялась и провернула ручку шарманки ни один раз, а два.
Шарманка задумалась, заскрежетала, но, видимо, нарушение было не очень серьезным, и она ограничилась тем, что вместо одного пророческого четверостишья выдала два:
Ты ожидаешь в жизниСкорых перемен.Но коль любовь продашь —Получишь много ли взамен?Да, сможешь не любяЛюбовь завоевать.Но можно ту любовьЛишь суррогатом звать,– сообщили ей деревянные губы. Ната скривилась, совсем не довольная тем, что услышала.
Теперь лишь одна фигура осталась в пятне света – уверенная мальчишеская фигура с длинными деревянными волосами.
– Чего ты тянешь? Если звезды разомкнутся, тебе придется остаться в каменном мешке на год! – поторопила его Дафна.
Но Мефодий не спешил. Испытывая волю, он заставил себя досчитать до пяти, спокойно подошел к шарманке и твердо повернул ручку, ладонью ощущая, как она поворачивается с негромким потрескиванием. Убедившись, что поворот завершен, он отпустил ручку и отошел.
Шарманка едва рдела. Фигурка поворачивалась с усилием, замирая, точно игрушка, у которой заканчивается завод.
«Ну что ты тянешь? Скажи хоть что-то!» – торопил Меф. Голова фигурки была пугающе похожа на его собственную. Такой же лоб, чуть запавшие усталые глаза, такие же собранные в пучок волосы.
Томительная пауза прерывалась лишь механическими щелчками. Щелчки становились все реже. Когда казалось, что завод закончился и шарманка умерла, медлительный, замирающий голос произнес:
Должно добро вонзитьКлинок в добро.
– Больше никто из нас его не увидит, – сказала она.
Где-то близко с глухим звуком отодвинулась плита. Арей ждал их. Продолжая сидеть за столом, он кормил клочками пергамента мраморную жабу-пепельницу.
– Вернулись, как я вижу, все. И что? Услышали что-нибудь достойное? – поинтересовался он.
Чимоданов начал было с негодованием пересказывать пророчество, но Арей остановил его небрежным движением руки.
– Не трудись, дружок! Я все равно ничего не запомню и не смогу разделить твое возмущение, – заметил он.