Хаврон сообразил, что Мила зачем-то взяла большой кухонный нож для разделки мяса.
– Что за фокусы, милая? Где ты взяла веревку? – с предельной мягкостью поинтересовался он.
Проигнорировав вопрос, Мила озабоченно потрогала лезвие большим пальцем.
– Я думала, острее... Ну, ничего, в крайнем случае, можно и когтями! – пробормотала она деловито.
Эде стало жутко. Веревка, лунная ночь и девушка с ножом, определенно сбежавшая из психиатрической лечебницы. Прекрасные декорации для городского романа с заскоками.
– Мила, что с тобой? – спросил он. Его невеста скривилась.
– Я не Мила. Прекрати произносить это нелепое имя!
– Не Мила? А кто ты?
– Зуймурзунг.
– Как-как?
– Зуймурзунг. Имя Мила подыскала мне Байтуй. Это единственное человеческое женское имя, которое она вспомнила. Я не вспомнила вообще ни одного, – холодно сказала невеста Эди.
– Замерзунг? Мне вообще-то тоже холодно, – неосторожно пошутил Хаврон и сразу пожалел об этом, потому что его невеста рявкнула:
– Не прикидывайся идиотом! Ты и так слишком вошел в роль! Я Зуймурзунг! Полуночная ведьма!
– Вот и я говорю, что Зуймурзунг.
Как-то он проработал полгода в одном специфическом клубе, который посещали очень специфические люди. Там Эдя научился не удивляться, когда ему сообщали о заговоре фиолетовых червячков или с виду приличный посетитель начинал торопливо сдирать с ноги ботинок, чтобы размешать соль в томатном соке плавательной перепонкой.
Зуймурзунг подышала на нож и вытерла его рубашкой.
– Я к тебе привязалась. Ты очень забавный, Эдя Хаврон... Я раньше ни к кому так не привязывалась. Но работа есть работа, сказала она.
– А что за работа? – спросил Эдя.
– Ты уверен, что действительно хочешь знать? Мне придется вырезать твое сердце и забрать его с собой.
– Се... Почему? – едва выговорил Хаврон.
– Час пробил! Семя мрака отогрелось. Осталось бросить его в чан с мертвечиной – и полуночных ведьм будет много, очень много.
Из ее глаз, ставших вдруг узкими, брызнул зеленый свет. Казалось, он исходил не только из глаз, но сквозил из пор кожи, которая фосфоресцировала теперь, как гнилая рыба. Лицо осталось тем же, но это было уже другое лицо, в котором не осталось ни на копейку человеческого. Такое лицо невозможно было любить. Эдя ужаснулся.