Его лицо сияло, будто он уже вернулся к себе в Стокгольм с трюмом, до краев заполненным льняным семенем.
На палубе катера выстроились красные моряки, небритые, угрюмые, крест-накрест перепоясанные пулеметными лентами. Они тоже с нескрываемым любопытством рассматривали стоящих на палубе пароходика цивильных людей.
– Кто такие? – громко спросил пожилой усатый моряк, возведенный революцией в высокий ранг командира сторожевика. Голос у него был зычный, командный. Свой рупор он держал в руке, но им не пользовался. И в этом был некий особый шик.
– Флаг! – поняв свою оплошность, гневно просипел Сванте рулевому. И уже несколько мгновений спустя на мачте «Арвики» повис шведский флаг: синее полотнище, перечеркнутое желтым крестом.
Сторожевик вплотную приблизился к «Арвике», к ней же и пришвартовался.
– Где вас, дорогие шведы, черти носят! – проворчал на русском языке командир сторожевика.
Сванте не понимал слов и вопросительно смотрел на Кольцова.
– Русские среди вас есть?
– Есть, – отозвался Кольцов.
Командир сторожевика сунул руку во внутренний карман бушлата, извлек оттуда бумажку и, близоруко щурясь, прочитал:
– Кольцов?
– Есть такой.
– Полномочный комиссар Кольцов? – опустив глаза в свою бумажку, уточнил командир сторожевика.
– Что, не похож на комиссара? – улыбнулся Кольцов. – Не сомневайся, товарищ.
И, то ли от обезоруживающей улыбки Кольцова, то ли от его дружеского тона, не только командир, но и остальные грозные члены экипажа сторожевика вдруг как-то подобрели, тоже заулыбались.
– Тут, братишечка, из-за тебя такая полундра развернулась! – перешел с официального на доверительный тон командир строжевика. – Из Москвы радиограмма: вынь да положь им живого Кольцова. Из Швеции тоже что-то про русского комиссара толкуют. Почти что двое суток вас дожидаемся. Чуть не до самой Котки ходили, надеялись встренуть. Два раза на Антанту нарывались.
– Слыхали вчера. Не умеете тихо жить.
– Испереживались за вас. Ну, как что случилось?
Кольцов оглядел разнокалиберных по росту, не чесанных и не бритых, увешанных оружием морячков, весело спросил:
– Такие вы нежные?
– Время такое, товарищ.
– Эспер Эгирют? – вспомнил Кольцов человека, которого назвали ему еще там, в Париже.
– Он самый. Только нету его больше. На мине подорвался.