Шум во дворе стих, ребята прекратили работу и с настороженным любопытством издалека наблюдали за встречей их воспитателя с незнакомцами. Лишь когда Заболотный и Кольцов обнялись, двор вновь облегченно зашумел.
По тому, как Заболотный буднично поздоровался с Гольдманом, Кольцов понял, что они часто встречаются. А это могло означать только одно: Гольдман по поручению руководства ВЧК принял над «коммуной» шефство и всячески ей помогает.
Миронова Кольцов представил Заболотному коротко:
– Мой знакомый.
– Миронов, – назвал себя Юрий Александрович.
Широко распахнув калитку, Павло снова грубовато пригласил гостей:"
"– Ну что вы жметесь у ворот! Не видите, народ сгорает от любопытства на вас поглядеть.
Ребята, и верно, стояли на своих позициях, однако работу прекратили, ждали, когда гости войдут во двор.
Пропустив Гольдмана и Миронова впереди себя, еще раз скользнув взглядом по вывеске над воротами, Кольцов пошел по двору рядом с Заболотным.
– Ну и как вы тут?
– Живем потихоньку. Главное, что в тепле и не голодаем.
Увидев приближающихся незнакомцев, которых вел воспитатель, старшие принялись за дело и усердно застучали топорами. Малыши тоже торопливо задвигались по двору с охапками хвороста и дров. Они уже знали слово «комиссия», а также то, что этой самой «комиссии» надо показывать трудовое рвение. И они старались, зная, что позже Заболотный их похвалит.
А Павел присматривался к детям, пытаясь узнать среди них своих «крестников» Катю и Николая. И никак не мог выделить их среди снующих мимо малышей.
– Смотрю, прибавилось народу. Сколько их у вас сейчас? – спросил Кольцов.
– Семнадцать. Пять девочек и двенадцать пацанов. И заметь, все местные, из Основы. А если харьковских начнем подбирать, целая дивизия образуется.
– Так подбирайте.
– Легко сказать, – вздохнул Павло и печально пояснил: – Крышей над головой, простынями, одеялами, да и одежонкой – этим мы еще как-нибудь обеспечим. Все дело упирается в кормежку. Лютый голод подступает. Умные люди говорят: к весне проявится.
Неподалеку от них остановилась девчушка с охапкой хвороста в руках, уставилась на Кольцова.
– Что, Катюха, неужели не признаешь? – прервав свой рассказ, обратился к девочке Павло.
Теперь и Кольцов увидел в лице девочки что-то знакомое. Нет, он сам вряд ли смог бы узнать Катю. Тогда, теплой осенью, она была тощенькая, воздушная.