Поэтому пришлось запастись терпением и раз за разом нажимать на кнопку, увеличивая длительность звонка. И наконец изнутри послышались шаги и недовольные злые голоса. А через секунду дверь распахнулась, и на пороге возник угрюмый тип в замасленной футболке, поверх которой мешком сидел дорогой пиджак, явно с чужого плеча. Судя по разорванному карману, заполучили его по-хорошему.
— Ты еще кто? — грубо спросил незнакомец, сверля меня злым взглядом маленьких глаз. Парень нетвердо стоял на ногах — значит, вечеринка была в самом разгаре.
— Меня зовут Павел Филиппович Чехов, — вежливо ответил я. Вынул из кармана удостоверение, открыл его и продемонстрировал. — Мне нужно поговорить с Марией Юрьевой.
Парень перевел взгляд на документ, глупо таращась и шевеля губами, словно пытаясь прочитать написанное в документе. Пауза затягивалась, и я уже начал жалеть, что дверь открыл самый неграмотный из собравшихся в квартире.
Ситуацию спас окрик из глубины жилища:
— Костыль, кто там?
— Штрих какой-то, — ответил парень.
— Так и зачем ты держишь гостя в коридоре? Пусть проходит в хату, — ответил мужчина.
Парень посторонился, пропуская меня в квартиру.
— Спасибо, — произнес я и заметил, как тот поморщился.
Шагнул через порог и закашлялся от сигаретного дыма, от которого запершило в горле.
Небольшой холл упирался в гостиную. Справа от входа узкий коридор вел на кухню. Вдоль плинтуса валялись окурки и фантики от сладостей. Домотканая дорожка была черной от грязи.
В центре гостиной расположился большой накрытый стол, за которым собрались гости. Закатанные рукава рубашек демонстрировали татуировки «Черной Сотни».
На столе стояла початая бутылка водки и нехитрая снедь. А в самом в центре стола на заляпанной жиром скатерти примостилась банка из-под консервов, которую обитатели приспособили под пепельницу. Желтый абажур лампы кто-то умудрился прожечь в нескольких местах.
Я шагнул в гостиную, остановился у двери и вежливо осведомился:
— Добрейшего вечерочка, дамы и господа.
"Сидевшие за столом переглянулись. Три девицы были примерно одного возраста, который определить было весьма непросто. Им можно было дать лет от двадцати и до неприличия. И дело было не в свежести лиц или одежды. Все они были густо накрашены, с одинаковой морковной помадой, широкой подводкой под глазами, с ресницами, которые из-за обилия туши походили на паучьи лапки.