— Андрей Павлович! Эка неожиданность! — воскликнул Михаил Львович, а потом помрачнел лицом. — Вы, вестимо, проездом в Милорадово? До Москвы, вестимо, да галопом? Vive l'ettat militaire qui promet a nos souhaits les retraites en temps de guerre, les parades en temps de paix! [289]
Андрей прикусил губу только при этом горьком упреке. Офицеры понимали всю неказистость положения, сами стенали в глубине души, что вынуждены отступать, когда сердце так и зовет к бою, к возмещению за то, что французы шагают по земле русской.
— Куда Наполеона пустить надумали, не слышно в армии? — спросил Михаил Львович, подавая знак принести прохладительные в переднюю, раз уж кавалергарды не желают идти в дом, сетуя на нехватку времени. — До Тулы удержите? Далее ехать моим некуда уже.
— Анна Михайловна уехала? — переспросил тут же Андрей, чувствуя одновременно и облегчение, что она в безопасности ныне, и разочарование, что лишен возможности увидеть ее.
— Отбыли. С вашей тетушкой Марьей Афанасьевной и отбыли, — кивнул Михаил Львович.
Андрей только промолчал в ответ, передал бокал тут же шагнувшему к нему Ивану Фомичу, отводя взгляд от лица Михаила Львовича. Снова ширилось в груди чувство вины, словно это лично он, Андрей, был виноват в том, что сожжено целое поле зерновых, лишая Шепелева хорошего урожая, что вскоре приедут в эти земли французы, и неизвестно, какая судьба ждет самого помещика этого имения с этим приходом.
— Она будет жалеть, что не увидела вас, — прошептал вдруг в ухо Андрея Михаил Львович, когда на крыльце обнимал на прощание будущего зятя, благословив перед отъездом. И от этого тихого шепота сердце Андрея вдруг прыгнуло в груди высоко, а потом забилось учащенно. Он не мог не взглянуть снова на окна спальни Анны, а потом проговорил тихо в ответ:
— То только к благу ныне.