— Ну, с Богом, мои милые, — прошептала она своим спутницам, когда карета тронулась с места, раскачиваясь из стороны в сторону, стала разворачиваться, чтобы съехать с тракта. За ней повернул и другой дормез, и коляска с багажом. Поскакали стремянные, разделившись — часть в голове поезда, часть позади замыкающими, а несколько — сбоку от карет, если позволял путь на то.
Ехали, по мнению графини, очень медленно, о чем она ругала беспрестанно кучера в голос, стучала ему в стенку кареты тростью, грозилась выпороть нынче ж вечером, если не прибавят лошади.
Марья Афанасьевна, разумеется, понимала это, но, когда встали на ночной отдых, от души побранила кучера за нерасторопность и медлительность, даже ударила пару раз по спине тростью, выпуская свой гнев и тревогу таким образом.
Едва стали опускаться сумерки, как небеса разверзлись, и на землю и путников пролился стеной холодный ливень, заставляя стремянных и кучеров кутаться плотнее в плащи, пытаться укрыться от дождя в наспех сложенном шалаше из еловых лап, которые они нарубили в ближайшем лесу. Несмотря на то, что графиня все время, пока устраивались на ночлег, ворчала недовольно, возмущаясь близкой стоянкой к лесу, а значит, и к зверям лесным, возмущаясь непогодой и холодом, который та принесла, заснула она самой первой, согревшись в кацавейке на вате и под толстым одеялом.
Анне не спалось. Она прислушивалась к шуму дождя, к тихим разговорам холопов. Мысленно все повторяла и повторяла фразу, прочитанную ныне в журнале, да так и не ушедшую из головы, когда тот был закрыт и отложен в сторону.
Справилась ли Людмила со своей болью от потери любимого витязя? Прислушалась ли к словам матери и перестала роптать на судьбу, принесшую ей такое горе? Как скоро забыла о нем? Анна бы прочитала далее, но графиня настойчиво попросила ее закрыть журнал и развлекать ее разговором в пути.