— Это правда, что ты не позволяешь им рубить лес, чтобы править избы? Что крестьяне, у которых сожжены жилища, вынуждены жить в вырытых ямах? Это правда?
— С чего вдруг тебя стало интересовать житье холопское? — переспросил Петр, нападая в ответ, стараясь защитить свои решения, убедить сестру в их правоте. — Ранее ты не особо пеклась о них!
— Ранее? Ранее мне не приходилось видеть, как они на защиту отца встают! — сказала и снова вспомнила тот день, когда на дворе церкви шло побоище, когда старались крестьяне сбить французов до того, как те сумеют подойти к раненому барину.
— Быть может, им еще и стрелять разрешить в лесу? И кормить с барского стола? — ехидно спросил брат, но Анна только выше подбородок подняла, готовая отстаивать свою просьбу.
— D'accord! Коли ты так просишь за них, я дам им возможность получить дерево для их изб.
— Скажи мне еще одно, — не унималась Анна, готовая выяснить ныне все до конца, открыть все карты, которые, как она подозревала, Петр держал скрытыми от ее глаз.
— Не смотри на меня так! — выкрикнул брат, видя в глазах Анны явное обвинение. — Не смотри, будто я вор или злодей какой! Если нет письма, не моя вина. И думать не смей, слышишь! Даже думать не смей! Смела стала чрез меры! Отец много позволил тебе, как я погляжу. Не твоего ума дело, сестрица, вопросы хозяйские. И не лезь в них боле! И не по тебе вопросы задавать о решениях моих, спорить о них.
Анна промолчала в ответ, не стала даже рта открывать, боясь, что снова сорвутся с губ злые обидные слова. Она отступила к дверям, готовая убежать из кабинета, но все же развернулась от створок, не в силах не задать вопроса, который помимо воли возник в голове еще днем, когда только-только узнала правду обо всем, что творил Петр, войдя в роль хозяина.