Мой ангел злой, моя любовь…

Анна тихо шла через темные комнаты, прижимая к себе книги, стараясь не вспоминать, как когда-то выглядели эти комнаты при свете, не вспоминать голоса, которые звучали в них. Она наблюдала за восстановлением усадебного дома со стороны эти два года, заходила с молчаливого позволения Пафнутия Ивановича, занявшего пост дворецкого в Милорадово, в комнаты и залы, будто заново открывая их. Как и бальную залу на втором этаже.

Анна не могла не улыбнуться грустно, когда вспомнила о том. Снова сверкала позолота светильников и лепнины стен даже при тусклом дневном свете, играли красками росписи, блестел начищенный паркет.

Ни единого следа, которые оставили на память о разграблении варвары. Будто и не было ничего — ни войны и грабежа, ни разрухи и бедности. Ни того расставания… Она прошлась тогда в экосезе по этому навощенному паркету, улыбаясь толпящимся в дверях лакеям и горничным, что поднялись взглянуть на барышню, дворецкому и мадам Элизе. И в то же время плача в душе тихонько. Ведь вдруг вернулась на годы назад, на Рождественский бал, на котором во время экосеза ее руку так обожгло простое касание пальцев. И его глаза… Она готова была поклясться, что до сих пор помнит выражение глаз Андрея, когда он смотрел на нее во время совместных фигур того танца.

В библиотеке было довольно светло, даже можно было, напрягая зрение, прочитать названия романов на толстых и тонких переплетах, стоящих на полках высоких шкафов. Сначала Анна даже обрадовалась этому — не надо было звать Пафнутия Ивановича или лакеев, чтобы подали свет, побыть одной в тишине комнаты, погрузившись в воспоминания.

А потом нахмурилась. Отчего свет? Шторы-то бархатные опущены, не от луны, значит.

Анна обернулась резко и заметила, что свет идет от свечей в канделябре на столе кабинета, дверь в который была распахнута настежь. На салфетке подле канделябра тарелка с тонко нарезанными кусками ветчины и сыра, уже явно использованные приборы — крест накрест.

Темная бутылка вина и стопка книг. Скомканные листы бумаги на столе и полу, небрежно брошенные перья, одно из которых было сломано.

Анна стала отступать аккуратно к выходу из библиотеки, лишь теперь встревожившись не столько от увиденного беспорядка в кабинете, но и от отсутствия слуг в крыле. Никого. Во всей половине — никого! Не побеспокоить бы того, кто в кабинете, невидимый до сих пор ей, раз даже слуги опасаются попасться на глаза.