Но выбор между Боренькой и Андреем был сделан. И, наверное, сделан еще тогда, когда ей показывали младенчиков при рождении — Андрей и Софья были вылитые отец на лицо, а вот Боренька был ее породы. Боренька был ее мальчиком. Всегда.
Боренька… Борис ни за что ни поступал бы нынче, как Андрей. Он не позволил бы себе не замечать реплик матери, как делает это младший сын с тех самых пор, как она встретила его по возвращении из Европы.
И уж определенно не прислал бы в ответ на сообщение о болезни матери слова, что до Милорадово около двух дней пути, и он успеет прибыть в Москву по первому ее зову. Quelle impertinence![577] Нет, Алевтина Афанасьевна тогда твердо решила, что не позволит Андрею осуществить задуманное, а уж она-то видела, куда дует ныне ветер. Эта наглая девчонка, позволившая себе так унизить фамилию Олениных! Хорошо еще, что не все знакомцы были осведомлены об обручении — война помешала тому.
Покарана она по заслугам, за заносчивость свою, за то, что позволила себе подобную выходку. Ах, отчего только та по-прежнему в девицах?! И отчего Андрей не забыл о том, сколько неприятностей ему доставила эта Шепелева, а все печется и печется о ее благополучии? И вот этот отъезд в преддверии Пасхи в гжатские земли…
Алевтина Афанасьевна не была бы самой собой, коли б не приметила, как менялось лицо сына в присутствии этой девицы — как удивительно оно смягчалось, будто с него какая маска падала вмиг.
И как он смотрел на ту на службе пасхальной поверх огоньков свечей, видела. Нет, не бывать Шепелевой подле ее семьи никогда! Никогда! Надобно бы убирать ее из имения да чем скорее, тем лучше!"
"— Je suis curieux de savoir… [578], - начала Алевтина Афанасьевна по-французски, но передумала, решила продолжить так, чтобы и слуги слышали каждое слово из сказанного.
Как делала это ранее, больно коля словами, хлеща обвинениями. Знала, что гораздо неприятнее, когда о твоем промахе тебе замечают при слугах.
А еще надеясь, что по старой памяти кто-то донесет до ушей Шепелевой разговор за столом.
