Своего у меня тут не было, взял майорский. Кроме погон, знаков отличия на плаще не было, поэтому, одевшись, я вышел из дома. Людей сегодня было еще меньше, непогода всех разогнала по домам. Добравшись до казарм, с удовлетворением нашел Фридриха. Тот был с похмелья.
– Эй, дружище, ты чего это расслабился? – с участием в голосе спросил я, ставя небольшую корзинку, что принес с собой, на стол.
– Ой, Адам, не спрашивай. Вечером мне шепнули, что шеф задерживается, вот мы и расслабились. А ты где был? У своей благоверной? – фриц осклабился.
– Ну, а где же мне еще быть, – сделал я виновато-растерянный вид, от чего Фридрих улыбнулся еще шире.
– Везучий ты парень, Адам. А я вот не женат, да и с девушкой не получилось. Она бросила меня перед самой войной, от чего я и начал пить…
– Давай мы продолжим пить, – увидев испуганные глаза Фридриха, продолжил: – Кофе, разумеется!
Доставая из корзинки термос, чашки и отличные пирожные, я улыбался, видя, как лезут на лоб глаза Фридриха.
– Адам! Вот же ты человек! Как будто знал, чего я хочу и мечтаю.
– А что тут мечтать? Сходил бы в гаштет и купил, – удивился я, – в чем дело?
– Это ты тут свободно гуляешь, тебе можно, а я? Да меня сразу сцапают! Сейчас, согласно приказу фюрера, таких, как я, могут сразу в штрафную роту отправить, без разъяснений!
– Ну, это перебор! Фриди, так почему ты мне не сообщил, что тебе нужно? Я бы тебе еще вчера ужин принес, подождала бы меня Эльза, хоть и не любит ждать.
– Эх, Адам, я не могу постоянно пользоваться твоей добротой, – устало подытожил фриц, а дальше напугал меня одной лишь фразой: – Мне порой кажется, что ты вовсе не немец, а русский. – Я аж дышать разучился. Переборщил я с общением, черт, придется и от него избавляться, а я уж привык к нему, вот уж кто беззлобен, как дитя.
– Че-чего? – я сделал вид, что поперхнулся.
– У меня в доме, там, в родной Баварии, жил один русский, эмигрант, конечно. Вот у него были похожие манеры. Манеры спокойного и просто хорошего человека.
– Весело, – только и сказал я, ну вот больше в голову ничего не пришло.
– Да ничего веселого, это, напротив, очень грустно.