Что ж, хотя бы не врет, притворяясь радужным мыльным пузырем.
— Звучит не очень по-женски, — не могу смолчать я.
— А почему вы не с женой, Лука? — тут же интересуется Левитская. В голосе искрят злые нотки, но она быстро берет себя в руки и, даже не дав мне ответить, извиняется: — Простите, я немного устала. Если вы не против, я бы хотела…
— Да, уходите, — перебиваю на полуслове и рукой с зажатой сигаретой машу в сторону двери. — Можете сказать водителю, чтобы отвез вас: мне еще минимум пару часов придется развлекать этот паноптикум.
— Не очень лестное высказывание в адрес сотрудников, — морщит нос она.
— Зато честное.
Она благодарит, желает мне хорошего вечера и идет к арочному выходу из беседки.
Но спотыкается, вскидывает руки — и неловко заваливается плечом на деревянную стойку. Что-то бормочет сквозь зубы, потирая ушибленное плечо, и дергается, когда я сжимаю на нем пальцы, чтобы проверить, все ли в порядке. Мало ли: она выглядит такой маленькой и беспомощной, да еще и это дурацкое невыразительное черное платье, под которым я практически слышу скрип хрупких кукольных шарниров.
— Со мной все хорошо, Лука, я просто споткнулась.
— Уверены? — Я сильнее сжимаю пальцы, прощупывая под тканью острое тонкое плечо.
— Опасаетесь иска от профсоюза? — насмехается Евгения, но ее голос опадает до мягкого хрипа.
Я стою так близко, что вижу короткие завитки выбившихся из прически волос.
Чувствую запах ее духов: что-то сладко-дымное, с горечью.
Что-то звенит в воздухе у меня за ушами, глушит, словно динамит.
И моя рука поднимается выше по плечу, до шеи, которую я обхватываю всей ладонью, подавляя желание сжать чуть сильнее.
Что это? Последняя придурь организма? Попытка мозга напомнить, что мне не «уже почти тридцать пять», а «еще нет и сорока»?
Я жадно затягиваюсь сигаретой, и этой же рукой обхватываю женское бедро. Собираю податливую ткань в кулак, задирая выше и выше, пока пальцы не касаются теплой и абсолютно голой кожи над кружевом чулка.
— Не надо, Лука. — Евгения царапает тыльную сторону моей ладони, но именно это тянет меня еще выше, до какой-то новой грани, где я готов прямо сейчас задрать ее скромное платье, наклонить и жестко выебать.
Ее — мою послушную и холодную Правую руку.
Ее — чужую жену.
— Хватит! — шарахается она и с силой вырывается на свободу.
Я все жду, что обернется, чтобы залепить мне пощечину, или выплеснуть ушат заслуженного дерьма по поводу злоупотребления служебным положением, но Левитская просто уходит.