Его помощник опрометью бросился вон, статский советник остался один на один с бандитом:
— Говори быстро, пока никого нет!
Малясов ответил шепотом:
— Снова он при Большом Пантелее обретается. Где-то здесь, в Новой Корейской слободке. Парня я видел и узнал. И он меня узнал. Говорит: я теперь Чума, а не Христосик. Вырос-де.
— На улице было дело?
Рослого, плечистого бандита аж передернуло:
— Стоит он как царь Горох, гордо и вызывательно. Рука ерзает: то вынет из кармана ножик, то опять уберет… И говорит не по-простому, а будто пророк святой: ух сколько я тут китаез порезал, и еще больше порежу эту дрянь косорылую, попомнят они меня! О как.
— Так прямо и похвалялся? — не поверил сыщик.
— Ей-ей. Гордится этим.
— А не врал он? Кто же о таких вещах перед первым встречным похваляется?
— Не врал, ваше высокородие. Глаза черные, как у сатаны. А к китайцам он злобу большую всегда имел.
— Это из-за отца, которого хунхузы зарезали?
— Из-за папаши, верно, — кивнул арестованный. — Но и до того парень крови ихней нанюхался.
Лыков не понял, за что в Амуре топили китайцев, но спросить не успел: вошел Азвестопуло с бумагами.
— Кумпол болит, ваше высокородие. Опосля того, как вы по нему кулаком приложили. К земле клонит, ей-ей.
— Это за то, что покусился на статского советника. Я же тебя предупредил.
— Кабы я тогда знал, какие бывают советники… Бежал бы без оглядки до Эгершельда. Кулак ваш из чугуна лили, не иначе.
— Ну, ступай. Завтра начальник сыскного отделения снимет с тебя форменный допрос, уже насчет твоих подвигов.
Фартового увели, а Сергей с восхищением подсел к шефу:
— Вот это да! Только вчера приехали, а сегодня вы уже имя маньяка узнали — так, получается?
— Надо сначала все внимательно проверить по бумагам, — сдержал восторг помощника Алексей Николаевич. — Таких чудес не бывает. Вдруг Агафон пулю отлил? Хотя говорил он серьезно, а на последних словах как лист дрожал. Очень его подросший Христосик напугал.