Когда явился сонный Лювин, вино уже помогло Теону унять дрожь в руках, и он устыдился своей паники.
– Дурной сон, – пробормотал он, – только и всего. Ничего страшного.
– Конечно, – согласился мейстер. Он оставил Теону сонный напиток, но тот вылил снадобье в отхожее место, едва мейстер ушел. Лювин не только мейстер, но и человек, и этот человек Теона не любит. «Хочет, чтобы я уснул, ну да… вечным сном. Ему этого хочется не меньше, чем Аше».
Теон послал за Кирой, подмял ее под себя и взял с яростью, которой в себе не подозревал.
– Убирайся. – Но уснуть все равно не смог.
Как только рассвело, он оделся и вышел прогуляться по внешней стене. Дул свежий осенний ветер – он румянил щеки и жалил глаза. Лес внизу постепенно из серого становился зеленым. Слева над внутренней стеной торчали верхушки башен, позолоченные восходящим солнцем. Среди зелени пламенели красные листья чардрева.
Над воротами на своих железных пиках его поджидали головы.
Теон молча смотрел на них, а ветер дергал его за плащ маленькими призрачными руками. Сыновья мельника были примерно одного возраста с Браном и Риконом, походили на них ростом и цветом волос, а когда Вонючка ободрал кожу с их лиц и обмакнул головы в смолу, всякий мог узнать знакомые черты в этих бесформенных комках гниющего мяса.
Санса
В септе пели все утро, с тех пор как в замке узнали о показавшихся вдали вражеских парусах. Поющие голоса смешивались с конским ржанием, бряцанием стали и скрипом больших бронзовых ворот. Все это складывалось в странную пугающую музыку. В септе взывают к милосердию Матери, на стенах же молча молятся Воину.
Сир Меррин Трант подвел Джоффри гнедого коня. И конь, и всадник были в золоченой кольчуге и красных эмалевых панцирях, с золотыми львами на головах. Золото и красная эмаль сверкали на бледном солнце. «Блестящий, но пустой», – подумала Санса о Джоффе.
Бес уже сидел на рыжем жеребце.