Крепкая у него рука в Петербурге, ходят слухи, что переведут его в будущем году в другую губернию, не в пример поболее и позначительнее нашей… Фролушке, конечно, никто не говорил – зачем зря хорошего человека расстраивать? Маялся бы, он же ее, гадюку, по-настоящему любил…
Какое-то время они молчали. Потом Ахиллес спросил – обращаясь не к соседу по лавочке, а скорее в никуда, в пространство:
– И что же теперь будет?
– А ничего не будет, – ответил Митрофан Лукич. – Одна буковка поменяется, и все. Было «Сабашников и Ко», станет «Сабашникова и Ко».
– Боюсь, что нет… – вздохнул Ахиллес. – Хороший жизненный урок.
– Хорошо, если урок – впрок… Эх, Ахиллий Петрович… Мало ли каналий, которым, по высшей справедливости, тачечку бы на каторге катать, а они – я не об одном купечестве говорю – в столицах обитают, в каретах раскатывают, чины и звезды имеют, приняты в лучших домах, а то и… – Он вновь оглянулся и совсем уж тихо зашептал на ухо: – При высочайшем дворе… И жизнь от этого не переворачивается, и реки вспять не текут, и люди друг друга не едят.
Знаете, Ахиллий Петрович, годочков тридцать назад, когда был я молод, хоть и постарше ваших лет, был у меня приятель, в сыскной полиции служил. Преумнейший был человек, мог бы выйти в большие чины, да убили его уголовные в девяносто третьем… Так вот, сидели мы с ним как-то в ресторане «Волга-матушка» – он уж и тогда был, а я, неженатый, еще и компаньоном батюшкиным не был, одним из управляющих трудился, опыта набирался… Зашел у нас разговор о сыскных делах, и сказал мне тогда Артемий так: мы порой, мол, полная противоположность рыбакам.