Ну что же, придется нам всем о водочке и прочих увеселениях пока что забыть и начать разыскивать по всем углам уставы – хорошо еще, если они паутиной заросли, а если мышеядию подверглись? Придется деньги в книжной лавке на новые тратить. Начну-ка я, пожалуй, первым… Честь имею!
Он отвязал от забора свою буланую кобылку, из выбракованных[72], но резвую, ловко вскочил в седло и припустил по улице крупной рысью. Оставшиеся молча смотрели ему вслед.
– Вот и настигла восьмая казнь египетская, – вздохнул Тимошин. – И ведь никуда не денешься.
Все мы тут знаем, сколько возможностей у полкового командира ущемить неофициально, но чувствительно. Пойдемте, господа? Выпьем самую малость, бутылочки по две кизлярки и разойдемся по квартирам уставы среди паутины искать…
Оставшись в одиночестве, Ахиллес докурил папиросу и неспешно направился к своему жилищу. Уроки словесности (на которых и ему наверняка придется трудненько) пугали менее всего – на фоне других грядущих неприятностей. Неизвестность хуже заранее объявленного наказания.
Но дело даже не в этом. Даже если в дивизии пойдут на крайности и решат выставить его из полка без права возвращения[73], это еще не самое печальное. Больше всего его пугала вполне реальная перспектива стать героем очередной газетной сенсации из тех, что распространяются по всей Руси Великой, как лесной пожар, – а то и, изволите ли видеть, знаменем в очередной схватке бесконечной борьбы меж «либералами» и «реакционерами». Чересчур уж сомнительная слава, господа мои. Газетные сенсации недолговечны, а новые знамена «либералы» и «реакционеры» меняют слишком часто, но все равно, немало воды утечет, прежде чем о «самбарском Шерлоке Холмсе» забудет читающая публика и грызущиеся меж собой либеральные и консервативные полчища… К черту! Лучше всего – отставка, неважно, с какой формулировкой.
Вернуться в Красноярск, разумно распорядиться дядиным наследством, подыскать какое-нибудь занятие и ждать, пока Ванда закончит гимназию, а потом по всем правилам просить ее руки. Правда, и при таком обороте дела газеты еще долго не оставят его в покое, но с ним будет Ванда, а она, Ахиллес яростно верил, обязательно дождется.
Благо ждать придется даже не год – девять месяцев. И над ним, человеком штатским, более не будет нависать обязанность вступать в брак не ранее двадцати трех лет."
"Подходя к воротам, он уже решил, что прежде всего займется поисками уставов и их инвентаризацией – но, оказавшись во дворе, изменил намерения самым решительным образом.
