Я чудовище! И не представляю, сколько сил и средств нужно, чтобы вернуть былую красу. Где, спрашивается, мои смолисто-черные волосы аж до самой задницы? Где густые соболиные брови, которыми так гордилась мама? Где нежная, белая, точно лилия, кожа?
Задница одна и осталась. Притом полная.
Надавала себе мысленных пощечин, собрала яичники в кулак: действовать надо! На поплакать нет времени.
Добралась до телефона. Набрала номер Вилли – все же он отправил к Макаронычу, так что тоже замешан. Почти соучастник. Вот пусть и поможет.
– Гелечка, солнышко! – голос его как медок: сладкий и липкий. Так и представила полнощекую красную от излишних возлияний физиономию и маленькие мутные глазки-бусинки. – Как я рад тебя слышать. Как ты себя чувствуешь?
– Паршиво, Вилли, – морщусь, едва вспомнив свое отражение. – Мне деньги нужны, много. Понадобится пластика, иначе я тебе всех клиентов распугаю. Машка сказала, с Макароныча не стрясти, но ведь для того и имеются страховки, верно?
Представила, как Вилли напряженно размышляет.
– Видишь ли, Ангелина, есть проблемы… – откашлявшись, произнес Вилли.
Та-а-к… Приехали!
– Вилли, я не хочу есть проблемы. Я хочу их решить. У меня тут такая мерзкая рожа в зеркале, что мне с ней спать страшно.
– Макароныч славно постарался, заблокировал все наши счета, в том числе страховые, – пустился в оправдания продюсер.
Рука выпустила телефонную трубку прежде, чем в ней раздались короткие гудки.
Была! Он сказал: я была лучшей танцовщицей.
Прошлое – это все, что от меня осталось. Я никогда не кичилась внешностью, да и к травмам относилась спокойно.
Того, что оторвал от сердца и детей (которых мы, кстати, никогда не видели) Вилли, хватило лишь на билет до дома. Да на пару пирожков по дороге. Да еще в электричке какое-то хамло бандитской наружности пялилось на меня так откровенно, что я не выдержала:
– Если не отвернешься, пожалеешь!
– Пф, как страшно!..