Ветер трепал темные волосы Паши, поэтому друг тут же натянул на голову капюшон. Вдалеке угрожающе прогремел гром. – Неужели с Буравиным?
– С ним самым, – закивала я. Мечтательно уставилась на свинцовое низкое небо: – Любименький мой!
Пашка расхохотался.
– На самом деле Герман – отличный парень. Да, он своеобразный…
Как Пашка ловко обошел слово «тупой».
– …Но вы с ним отлично вместе смотритесь.
– Спасибо! – с натянутой улыбкой отозвалась я. – Тоже так думаю.
– Ах, Полинушка моя, раз уж он действительно тебе нравится, я буду рад, если у вас все получится, – Пашка обнял меня и потрепал по волосам. – Так хочу, чтобы ты была счастлива.
Ах, Пашенька, счастлива я буду только с тобой, но никак не с Буравиным.
– И я только рада, если у вас с Улей все получится. Такой союз! – восторженно откликнулась я. – Нерушимый, блин. Как ей, кстати, твое послание?
– От Гошки-курьера она в восторге.
– Именно поэтому, – кивнула я. Накалякала я ее тоже от души как курица лапой и с кучей ошибок. И рожицу глупую с высунутым языком нарисовала в конце.
– Пойду тачку из ремонта забирать, – похвастался Пашка. – Так давно на ней не катался, соскучился.
Я только хмыкнула. Не верила в сознательность Пашкиной машины. Она у него жива-здорова до первого перекрестка.
Расстались мы с Долгих на остановке. Я забежала в полупустой троллейбус и заняла место у окна. Пока мы не тронулись, смотрела на Пашу. Друг углубился в свой телефон, и выражение лица его при этом было обеспокоенным. Что он так переживает за свою драгоценную Ульяну? Волнуется…
Точно такое же лицо у него бывает, когда я заболеваю.
Звучит странно, но в какой-то степени мне даже нравится болеть. Пашка суетится, словно заботливая мамочка. Хотя с моей настоящей мамой болеть одно наказание.