Но вроде бы появляется чуть заметное дыхание, слишком поверхностное, неглубокое, но оно есть! И неуверенно дрогнуло внутри грудной клетки что — то, слабый, глухой толчок прямо мне в пальцы. Малыш пытался бороться! Теперь можно запускать диагностику.
Судя по синеве, тотальное угнетение сердечной деятельности. Да, вот миокард сокращается как бы вразнобой, нехотя, мышечные волокна подергиваются слабо. Так, причину искать буду потом, сейчас восстанавливаю сердечную деятельность. Воздействие тут должно идти по капельке, чтобы не сорвать миокард в дефибрилляцию.
Вита, молодец, подталкивает ко мне высокий стул на колесиках. Опускаюсь на него, не отрывая ладони от ребенка. Стоит оторвать хоть одну ладонь от малыша, как сокращения миокарда начинают затухать. Что за черт? Напрягаю внутренне зрение. Среди мышечной ткани на моем внутреннем визоре вижу черные ниточки.
Дыхание ребенка стало выравниваться, страшная синева отступала. Сколько прошло времени — не знаю. Затекли и болели руки, я же держала их на весу, болела спина, как будто в позвоночник вбили по длине металлический штырь.
Наконец со стоном потихоньку отрываю одну ладонь от грудной клетки ребенка. Сердце продолжает работать в правильном ритме, но для контроля надо бы ЭКГ снять. Губки ребенка ещё бледненькие, но не синие. Киваю Вите в сторону кардиографа. Она понятливо подносит его поближе, помогает цеплять электроды и присоски к тельцу малыша, включаю. На медленно ползущей ленте правильный ритм, без отклонений.
Теперь хорошо бы чего — нибудь кардиостимулирующее, витамины, промыть почки. Подцепляю внутривенный катетер на крошечную ручку. Капаем, капаем… Гоню от себя самую страшную мысль, но она упорно возвращается — надо бы проверить мозговую деятельность. Неизвестно, сколько ребенок пробыл в состоянии клинической смерти. Энцелографа у меня нет, буду лезть в мозги ментально.
Зажмуриваю глаза, замираю. Ребенок спит.