— Я послезавтра приду, — сообщил я, считая Клаву своей законной подругой.
— Приходи, — без особых эмоций согласилась женщина, но все же поцеловала меня на прощание.
На обратном пути я не шел, а летел, едва не подпрыгивая. Ангара, понимая мое состояние, посмеивался:
— Ну, как Клавка?
— Во! — показывал я большой палец.
— Раза два повеселились?
— Три. Три раза, — хвалился я.
— Орел! Теперь ты настоящий снайпер. И в постели не промахнулся.
Все хорошо. Только, мечтая о будущей встрече и вспоминая обнаженное женское тело, снова забыл одно правило.
После нашего визита в хутор я собрался после очередного дежурства снова наведаться к Клаве. Не отпустил Чистяков. В принципе я ему не подчинялся, мог свободно выбирать время и место для охоты. Но капитан хорошо знал обстановку, а может, уже чувствовалась подготовка к мощному наступлению. На передовой такие вещи угадывались по мелким признакам. Хотя бы по тому факту, что нам почти не подбрасывали подкрепления (силы скапливались в тылу), повисла атмосфера какого-то ожидания.
— Федя, не ищи приключений, — угадывая, что я, несмотря ни на что, собираюсь в самоволку. — В первом батальоне двух бойцов в тылах обнаружили и под трибунал отдали.
— Что им теперь будет?
— Наверняка в штрафники дорога, а могут и расстрелять. И командиру роты не поздоровится. Потерпи с недельку, пока все образуется.
— Наступление, Николай Иванович?
— А ты сам не чуешь?
— Чую.
"Мысли о наступлении наших войск немного охладили пыл. Не зря ведь товарищ Сталин в своем докладе шестого ноября заявил: «…будет и на нашей улице праздник». Итальянцы, ожидая удар, вели себя нервозно. Усилили посты, порой полдня не слышалось выстрелов, а потом обрушивали беспорядочный огонь то на один, то на другой участок. Наши отмалчивались, но в молчании угадывалась нешуточная угроза.
Во время дежурства снаряд шарахнул метрах в пяти. Спасло то, что он врезался глубоко в песок, и взрывная волна, осколки поднялись фонтаном вверх.