Если бы допускаю хотя бы малейшую такую возможность, почему вот совсем не тянет забрать слова назад? Скорее наоборот, повторить их ещё и ещё, чтобы отец, наконец, нарушил эту невыносимую паузу.
В молчании тоже довольно многое. И рад бы думать, что он просто ошарашен и не понимает, как я мог такое предположить, но вот не этим пауза пропитана.
Я бы с радостью признал, что это я такой неблагодарный придурок, ужасно думающий про близких, извинился бы хоть сто раз – да только отец взгляд отводит, когда снова на него смотрю.
Ещё несколько секунд в молчании… Наверное, мы оба не шевелились в это время. Но вот он вздыхает, качает головой, снова смотрит на меня, осторожно, замявшись – и горько ухмыляется, уловив, что всё я понял. С темы уже не срулить.
– У тебя когда-нибудь были страшные мысли, жуткие и жестокие, за которых до сих пор стыдно, несмотря на то, что это только мысли, которым никогда не смог бы окончательно отдаться?
Серьёзно? Он и вправду за эту паузу не сообразил родить что-то кроме «у всех так бывает»?.
– Если я и думал о смерти близкого человека, то только о том, насколько это будет хреново. Но буду знать, что ты считаешь свою ничтожную мимолётную радость от её смерти нормой, которая у любого бывает, – на этот раз меня прорывает настолько, что голос срывается от эмоций. Говорить безучастно не получается, да я и не собираюсь пытаться. – Она была таким неподъёмным грузом для тебя? Может, потому, что это ты у её постели ночами дежурил, а, пап?!
Офигеть.
Вот уж не думал, но как будто даже легче становится. Не сразу, конечно, первые секунды всё ещё продолжаю кипеть, а потом вдруг остываю резко. И неожиданно понимаю, что мне, в общем-то, и не нужен ответ отца. Не нужно, чтобы он тут в сожалениях бился у могилы матери. Мне просто нужно было выплеснуть всё это самому, а ему – услышать.
Ну надо же. Ещё некоторое время назад, выслушивая его оправдания, был уверен, что не отпущу эту ситуацию, наверное, никогда.
– Прости меня, Глеб. Если бы я мог всё исправить… Поверь, я бы хотел этого больше всего на свете и всё бы отдал, – заминка была недолгой. Теперь прорывает и отца.
Не думаю, что я сказал больше, чем он и без того знал. Но впервые слышу, чтобы он так отчаянно просил. С болью, надрывом давящим, порывисто.
И до меня доходит.