Небо и земля. Том 2

И тогда они не встретились бы сейчас, на границе войны и мира, в захудалом городишке.

- А амодары, выходит, овечки? - разошелся Крам. - Ладно, у меня погибли два брата и половина дядьев. В бою, на фронте, как герои. А наши семьи? Сколько кланов амодары подчистую вырезали? Не сосчитать. Наших женщин, детей наших... младенцев не пожалели... Пытали, мучили... Триединый, дай сил выговорить... столько времени прошло, а я до сих пор не устаю просить: пусть они умерли легко и быстро. А ведь многие так и не нашли покоя на родной земле.

И никто не узнает, где их безымянные могилы.

Так-то оно так, но слова друга не приносили успокоения. Наоборот, прошлое поднялось из глубин памяти и подошло так близко, что Вечу начало казаться, будто война приключилась вчера. Бесы одолели, не иначе. И единственный выход - забыться. Утопить воспоминания в сахше, и чем больше принять спиртного, тем лучше.

Он не жалел ни о чем. Потому что мстил за свою страну, за близких и родных. И ему не было дела до амодарских судеб. Но мертвые не давали о себе забыть.

Совсем некстати выбрались из закоулков памяти и лишали сна и покоя.

Лица - амодарские, доугэнские - меняли друг друга, словно в калейдоскопе. Погибшие друзья, собратья, сородичи...

На снимках и кадрах амодарской кинохроники. Издевательских, насмехающихся. Захватчики, не скрывая, бахвалились своими ""прорывами"" на фронте.

Фотографии говорили без слов.

Сапог амодарского офицера на обезглавленном трупе доугэнского солдата. Дерево - импровизированная виселица и одиннадцать повешенных доугэнцев.

Тогда Веч пересчитал и не раз, чтобы выжечь в памяти каленым железом. И не знать жалости к врагу. Чтобы слово ""доугэнец"" вызывало у противника панический страх.

Ненависть срослась с ним, стала неотделимой частью. Со временем, правда, притупилась, когда наметился прорыв в войне, и амодары дрогнули.

А сейчас Веч топил память в спиртном, но оно же горячило кровь и распаляло не хуже керосина, плесканутого в костер. Замкнутый круг.

Набравшись сахша под завязку, Веч не рисковал приближаться к мехрем.

Боялся сорваться. Боялся наговорить всё, что накопилось, или сделать то, о чем он, протрезвев, пожалеет. А если не пил, то мочалил в тренировочном зале чучело амодарского Петара*. Или в бане выбивал похмелье из головы, пока мозги не начинали плавиться, а потом остужался в бадье с ледяной водой.

И так изо дня в день.

Что она знает о войне? Ничего.

О крови, поте и гное... Об осколочном в живот и о внутренностях наружу...