Я все думала, зачем они? Только отвлекают от основного действия. В финале эти несчастные наконец прояснились. Когда Карандышев выстрелил в Ларису, зазвучал «Интернационал», бурлаки разбежались по сцене, стали выкрикивать революционные лозунги и колотить купцов.
Марго запрыгнула к Тане на плечо и погладила ее лапой по щеке.
— Он хотя бы сказал, когда вернется? — спросил Михаил Владимирович.
— Он сказал, что уже взрослый и хватит относиться к нему как к младенцу. Она, эта Айрис, разумеется, играла Ларису. Играла замечательно.
— Да, Андрюше с наркомом просвещения соперничать трудно, — тихо заметил Федор.
— Там не только нарком. Еще какие-то важные большевики, пара-тройка известных поэтов. Американец, очень богатый торгаш. Между прочим, и муж есть, режиссер.
— При чем здесь Андрюша?
— Андрюша бегает за папиросами. Айрис называет его Дрю. Папа, я не знаю, может, он должен переболеть этим? Ты ведь тоже в семнадцать лет влюбился в какую-то балерину.
— В танцовщицу из кафешантана. Однако я не пил и не бросал гимназию.
— Ну, значит, ты был лучше. Давай попробуем оставить его в покое.
— Ладно. Поговорим после. Федя завтра уезжает в Германию, он пришел попрощаться.
Чай пили молча. Таня быстро ушла спать.
— Что ты думаешь об этом странном человеке, Кобе? — спросил Михаил Владимирович, когда они остались вдвоем."
"— Не вижу в нем ничего странного. Он тусклый, никакой. Троцкий — Цезарь, Бонапарт, надменный и тщеславный.
— Федя, по моему, ты им всем льстишь, — профессор усмехнулся, — нет среди них императоров и царедворцев нет. Они всего лишь марионетки.
— И Ленин?
— Безусловно.
— Кто же кукловод?
— Не знаю, — профессор помолчал, размял папиросу, — стало быть, ты считаешь Кобу тусклым и никаким?
— Да, — Федор чиркнул спичкой, — правда, недавно он выдал интересный фортель.
— Мне она тоже поведала эту трогательную историю.
— Что вы думаете?
— Сталин солгал.
— Вы бы решились спросить Ленина прямо, обращался он к Сталину с такой просьбой или нет?
Михаил Владимирович глубоко затянулся, прикрыл глаза.