Зубов, несмотря на полусонное состояние, все-таки разозлился и нарочито вежливо произнес:
— Федор Федорович, вы затеваете какую-то хитрую операцию. Объяснять мне ничего не желаете. Могу я задать самый элементарный вопрос?
— Можешь.
— На чем мы поедем к развалинам?
— На машине.
— На такси?
— Нет. Ни один таксист ехать туда не захочет. Ты сядешь за руль.
— Отлично! А где, позвольте спросить, мы добудем машину? Там, я знаю, проблема с ренткарами!
— Не твоя забота, машина будет, я уже договорился.
— С кем?
— С хозяином гостиницы.
— Хорошо, допустим. Но вы забыли, что развалины теперь охраняемый объект.
— Ничего, у меня там дворник знакомый.
Иван Анатольевич так и не понял, была это очередная шутка или старик действительно рассчитывал проникнуть на охраняемый объект с помощью знакомого дворника. Он пытался спросить, уточнить, но тщетно. Едва опустившись в кресло в салоне первого класса, Агапкин заснул и спал крепко, как дитя, до самой посадки.
Мюнхен, 1922Ровно в пять Федор постучал в дверь княжеского номера.
«Все еще дрыхнет, — решил Федор, — ну и славно, пообедаю спокойно, авось появится через полчасика».
Обеденный зал был маленький и почти пустой. Стены украшали морские пейзажи в толстых золоченых рамах, возле посудного шкафа стоял, прислоненный к стене, огромный ржавый якорь. За барной стойкой дородная девица в детской матроске лениво щелкала костяшками счетов.
Он отлично выспался, с удовольствием принял горячий душ, побрился новеньким безопасным лезвием. Берлинские страхи рассеялись. Федор заверил себя, что здесь, в Мюнхене, слежки и провокаций быть не должно. Никто не знает, куда они с князем уехали.
Моросил дождь. За окном открывался вполне обыденный пейзаж. Ствол дерева, угол дома, витрина бакалеи, силуэт кошки в окне над витриной. Но сквозь дымку дождя, в нежном сумеречном свете, все казалось чудесным, одушевленным, словно пейзаж был только что написан неведомым художником, еще не просохли краски, и Федор — единственный зритель этого маленького мгновенного шедевра.