Он не может создать полноценное орудие с высоким интеллектом. Каждая попытка сотворить орудие заканчивается провалом. Получаются тупые кохобы. Но главное, ему нужен препарат. Ты понимаешь, что это значит?
— Федя, это ничего не значит. Он всегда хотел единолично владеть и распоряжаться препаратом.
— Да. Но теперь он пожелал использовать его для себя.
— Он врет. Он никогда не открывает своих истинных намерений. Препарат ему противопоказан, и он понимает это не хуже нас с тобой. Или ты думаешь, он настолько ослаб, что возомнил себя человеком?
— Именно так, Дассам.
— Федя, у него есть идея.
— Война между мужчинами и женщинами? Дассам, но это бред. Идея тупа и бесплодна, как и его куклы.
— Он почти нашел орудие с высоким интеллектом.
— Кого ты имеешь в виду?
Зубов заметил, что голос Агапкина дрогнул. Впереди, в блуждающих лучах, возникла лестница. Старики ускорили шаг.
— В-вот, уже п-пришли, — прошептал Рустам на ухо Ивану Анатольевичу.
— Ты знаешь, о ком я говорю, — сказал Дассам, — ты также знаешь, что вмешиваться нельзя, никому, тебе тем более.
Старики остановились в нескольких метрах от лестницы. Агапкин вдруг заговорил по русски:
— Ты, старый злобный огрызок, мало тебе четырехсот лет? Так ни хрена ты не понял! Грязная бесчувственная ледышка! Вот поэтому тебя не отпускают! Я уйду к белому всаднику, а ты останешься, будешь тут дворником еще тысячу лет!
Пыхтя, отдуваясь, Агапкин стал карабкаться вверх по лестнице.
— Федя, подожди, куда ты полез? Ты не сумеешь сам открыть люк, он тяжелый!
Агапкин замер посередине лестницы, повернулся, посмотрел вниз, оторвал руку от перекладины и ткнул пальцем в Дассама:
— Вот, Ваня, полюбуйся, мой знакомый дворник, о котором я тебе говорил!
Берлин, 1922Федор вернулся в пансион около восьми вечера.
— К вам опять посетитель.
Из угла торчали вытянутые ноги в щегольских башмаках на толстой резиновой подошве. Посетитель спал, развалившись в кресле. Лицо его скрывала шляпа, надвинутая на нос.
— Очень приятный юноша, — прошептала фрау, — ждет вас с семи часов.