Но Бокий только рассмеялся. Он редко смеялся так долго и весело.
— Глеб Иванович, кто перепечатывал донесение? — спросил Федор, выдержав паузу.
— Леночка, кто же еще? Единственная машинистка в этом заведении, которой я доверяю как самому себе, — моя дочь. Так что успокойся, в чужие руки оно не попадет. Ну-ка, подумай и скажи, что, по твоему, в нем самое ценное?
— Не знаю.
— Возьми, перечитай еще раз. Но учти, если опять порвешь, пеняй на себя. Я тебя не арестую, нет.
— Сразу пристрелите?
— Отправлю в дом умалишенных.
На стол легли несколько фотографий и газетных вырезок. Федор увидел кусок футбольного поля, ворота, юного голкипера, застывшего на лету, в полуметре от земли, с пойманным мячом в руках. Было трудно разглядеть лицо, но Бокий подал лупу.
— Он стал красавцем, — тихо заметил Глеб Иванович, — смотри, превосходно сложен, лицо еще детское, но уже настоящий мужчина.
— Семнадцать, — механически поправил Агапкин, разглядывая следующий снимок.
Лицо крупным планом. Белозубая улыбка. Высокий лоб. Даже на черно-белой фотографии видно, как ярко, живо блестят глаза под широкими черными бровями.
— Красавец, — восхищенно повторил Бокий, — что-то в нем есть древнеримское, не находишь? Ты бы вряд ли узнал его, если бы встретил. Но знаешь, что самое удивительное? Он уже печатается не только в эмигрантских, но и во французских газетах.
Федор дождался паузы в этом восторженном монологе и заметил с вызовом:
— Таня учила его французскому.
Но Бокий, казалось, не услышал.
— Обидно, что он тратит свой дар на газетную рутину. Хотя нет, ему все на пользу. Сейчас он оттачивает перо, подрастет, получит хорошее гуманитарное образование, начнет писать настоящую прозу. Скажи, в нем всегда было это?
— Что именно?
— Литературный дар.
— Я ничего не понимаю в литературе. Но я помню, он постоянно что-то сочинял, рассказывал сказки, очень забавные. В госпитале все слушали, раскрыв рты.