— Н-да… Неудачно получилось, — бормочет он, затем смотрит на меня с тревогой, — надеюсь, они не особенно тебе нравились…
Эта его тревога и участие выглядят невероятно забавно, учитывая, что он только что со мной тут делал, вообще не деликатничая, и я смеюсь, садясь и протягивая ему ногу.
Опять отдаваясь в опытные сильные руки.
На появившийся в лапах здоровенный нож реагирую спокойно.
Как и на последующую безжалостную казнь моей самой дорогой вещи в жизни.
В конце концов, они свое дело сделали, пусть и опосредованно.
— Другие куплю, — утешает Мирон, — после праздников.
— А в чем я Новый год встречать буду? — удивляюсь вполне искренне я.
— В постели, Дашка, — смеется Мирон, и его белозубая улыбка заставляет и меня улыбнуться, — в постели сапоги нахрен не нужны.
Он легко умерщвляет второй сапог, вынимает мои красные ноги из кожаного плена и какое-то время растирает их своими большими, грубыми, но невероятно нежными и острожными сейчас пальцами.
Я смотрю, как он трогает меня, и закусываю губу, ощущая невольный прилив тепла там, где, казалось бы, после недавних упражнений, вообще ничего не должно приливать…
Мирон резко вскидывает подбродок, словно хищник, учуявший ток крови в недалекой жертве, глаза его темнеют первобытным голодом.
А затем он легко раздвигает мне ноги, становясь между ними на коленях, роется в кармане штанов, извлекает еще один конвертик с презервативом и, опрокидывая меня обратно на диван, бормочет:
— Потом пожрем. Да, Дашка?
Я только киваю. Потом, так потом…
Времени впереди много…
Все праздники.
Ну что, мои хорошие, на этом рассказ завершен, на мой взгляд, он получился веселым и горячим, как раз для небольшого куся под елочкой)))"
"Спасибо вам за вашу поддержку, за то, что были со мной все это время, не оставляли в одиночестве, как маленькую елочку) Потому что мне с вами совсем не холодно, а очень-очень тепло.
Любви и позитива вам в Новом Году!"