Пришлось надавить на подушечки ногтями, чтобы стряхнуть морозные колючки."
"Впрочем, вру. Кое-что всё-таки изменилось. Исчезло любое напоминание об Алексисе Коэрли. Как будто и не было в нашем доме этого человека, не жил он в соседней со мной комнате, не ужинал за одним столом с моим отцом. Растворился. Пропал. Не осталось даже напоминания.
Поддавшись непонятному порыву, я заглянула в спальню, что когда-то принадлежала ему. Вещи лежали на местах, словно дожидались хозяина. Его одежда, несколько книг по ратному делу, которые он читал.
Я стояла посреди спальни и не могла отделаться от ощущения, что молодой мужчина просто ненадолго вышел. Правда, слой пыли на обложке верхней книги, лежащей на письменном столе, казался уж очень толстым.
Внезапно дверь приоткрылась.
Я вздрогнула.
– Госпожа… – удивилась служанка, заглянув внутрь. – Что вы тут…
Она не закончила свой вопрос, уставилась на меня во все глаза.
– Хотела поздороваться с Алексисом.
– Так он же… – женщина оглянулась, как будто за её спиной стоял призрак; быстро-быстро перекрестилась слева направо. – Погиб.
Это слово будто ударило меня в грудь острым лезвием.
Пусть мы и не дружили, и наш план по «спасению» провалился – но я больше не испытывала к Коэрли-младшему ненависти. Напротив, он единственный во всем поместье казался мне понятным, почти своим.
– Как…
– Ваш отец… – служанка замолчала, покачала головой часто-часто. – Простите, госпожа. Лучше вам здесь не находиться.
Но его одежда лежала на полках. Почему её не выбросили, если отец расправился с пленником? Почему о смерти Алексиса не сказано ни в одной из газет? Неужели Демид Коэрли не сообщил о гибели младшего сына? Попросту замял её как что-то незначительное?
Хотя я ведь не знала условий очередного мирного соглашения между нашими семьями.
Это было чертовски несправедливо. И ужасно больно.
Сама того не осознавая, я надеялась увидеть Алексиса. Мне хотелось поговорить с ним.
В кабинет отца я вошла без стука.