Да и эти кривые улочки, глухие переулки и двухэтажные домишки с крышами, черепица которых напоминала чешую, не внушали никакого доверия. Из мглы доносился отдаленный рокот, переругивались упомянутые чайки, прогудел пароход. Но в самих кварталах, казалось, не было ни души.
Нет, уж привычная толкотня на вокзале казалась ему во стократ милее, но что поделать – отступать было поздно.
Нужное место Бёрджес нашел довольно легко – оно сильно выделялось среди прочих строений: в нем было на этаж больше, над входом горел фонарь, а еще на него указывала сколоченная из досок стрелка с намалеванной на ней белой краской надписью «Гостиница “Плакса”».
Вскоре он уже стоял у щербатой зеленой двери. Под фонарем на цепи покачивалась вывеска, на которой была изображена толстая рыбина, сидящая на хвосте, из ее глаз во все стороны «брызгали» слезы. Еще одна надпись «Плакса» обнаружилась тут же.
Кенгуриан Бёрджес фыркнул, сплюнул и, собравшись с духом, открыл дверь.
Встретили его негромкая музыка (какая-то заунывная мелодия, смешанная со скрипом снастей, ударами колокола и шумом волн) и гневный окрик:
– Я не потерплю храпа в своей гостинице, Пинсли!
Сидевшая на стуле за стойкой в глубине помещения полная женщина в буром с рыжими полосками платье, раскраснелась от возмущения.
– Да я не храпел, Берта! – ответил весьма помятого вида старик, похожий на груду лохмотьев.
"– А то я не слышала! – продолжала возмущаться хозяйка гостиницы. – Еще раз всхрапнешь, чайка ты старая, вышвырну тебя на улицу! И не посмотрю, что ты с батюшкой моим дружбу водил!
Старик что-то обиженно забормотал, но больше возражать не решился и, опустив голову на грудь, снова заснул.
Бёрджес огляделся.
Вестибюль прибрежной гостиницы «Плакса» всем своим видом сообщал, что такие важные слова, как «вестибюль» здесь не уместны.