И прикройте дверь.
Бродяга и сам был рад ретироваться подальше от грозного сержанта. Никто между тем не сомневался, что он уже наслюнявил ухо, чтобы подслушивать. Когда Шнырр покинул гостиную, Гоббин воскликнул:
– Если хоть слово из сказанного покинет эти стены…
Дальше прозвучал список угроз, от которых проняло даже Хоппера. Подробно живописав последствия кое-чьей болтливости, Гоббин перевел все свое внимание на доктора.
– Что ж, давайте прикинемся старыми приятелями и поболтаем. Что вас интересует?
– Меня интересует все.
– Что за чушь? Вы прекрасно знаете, как…
– Все это ненастоящее, – прервал его доктор. – Ваши предки, фамильные реликвии… Напрашивается вывод, что и ваше имя вымышлено. Предположу, что древнего рода Гоббинов не существует.
– Существует. У меня есть все бумаги, а раз есть бумаги…
– Сэр! – рявкнул Хоппер, утратив терпение.
Старший сержант бросил на него испепеляющий взгляд, но констебль выдержал – его брови ни на миг не перестали хмуриться.
– Откуда взялось прозвище Ворон? – спросил доктор.
– Вам не понравится то, что вы услышите.
– О, заверяю вас, мне не нравится буквально все, что я слышу от людей. Итак…
Гоббин скрипнул зубами и отвел взгляд в сторону, уставившись в пустоту.
…Ворон… Мне дали это прозвище еще в «Пансионе для непослушных детей мадам Лаппэн». Думаю, вы слышали об этом месте.
Я всегда был хорошим ребенком, исполнял все требования родителей, безукоризненно учился и делал вид, будто не слушаю дядю, о котором мои отец с матерью отзывались, как о развратнике, пошляке и пьянице. Дядя мой служил констеблем в Доме-с-синей-крышей и время от времени заглядывал одолжить у родителей денег и потравить фликовские байки.