Тот мгновенно выпустил когти, вцепившись в олимпийку. Спускалась она до нижней ветви «медвежонком», а там уж спрыгнула под одобрительные возгласы: здорово! Круто! Офигеть!
Алёна снисходительно хмыкнула — вот что значит городские, хоть и пацаны. В деревне подобным никого не удивишь, а она и не такую высоту, бывало, в детстве брала. Однако всё равно приятно.
Ну а Лилия Генриховна на неё и вовсе обрушила шквал благодарности. И несчастного кота затискала, он аж взвыл. Алёна даже не ожидала от этой сухой, суровой и вечно недовольной старухи таких девчачьих восторгов.
Но и успокоившись, остаток дня Лилия Генриховна пребывала в благодушном настроении. Не кричала, не называла Алёну безголовой, безграмотной и прочими обидными «без». Поправляла мягко, не раздражаясь повторяла одно упражнение раз за разом, пока не достигали нужного результата.
Время до приезда Нины ещё оставалось, и Лилия Генриховна вдруг заявила, что теперь они будут пить чай. Какой-то особый, заваренный по рецепту её бабушки.
"Алёна отламывала хрустящие кусочки, и они тут же таяли во рту. Вкуснотища! Ну а янтарное, ароматное варенье оказалось и вовсе изумительным. Как ещё язык не проглотила. При этом чай они пили не просто так, а из какого-то коллекционного фарфора.
— Это, конечно, не Мейсен… Это, как говорит современная молодёжь, круче. Вот этим чашечкам, чтоб ты знала, моя дорогая, почти двести лет. Я их редко, очень редко достаю.
Старуха, прикрыв глаза, поднесла фарфоровую чашку к губам и отпила.
— Видишь, вензель снизу, — она перевернула тончайшее блюдце и показала на тёмно-синюю закорючку. — Это именной знак фарфоровой мануфактуры Солдатова. Купец первой гильдии, меценат и просветитель. Помимо фарфора, занимался золотом, пушниной и, конечно, благотворительностью.