Я ненавидела себя…
И теперь просто не могла поверить.
— Итан…
Я гладила его, уткнувшись носом в его шею.
Смешно… от него так отчетливо пахло мылом и каким-то дешевым убойным одеколоном. Он старался для меня, как мог. И чистая свежая рубашка…
Только все это не важно, главное — он жив. Отец ничего не сказал мне, даже не пришел. Вчера трижды мне приносили еду, но так и не выпустили из комнаты, ничего не объяснили. Я не находила себе места.
— Ты живой…
— Все хорошо, — шепнул он. — Все хорошо, Джу, ну, что ты… маленькая… ну, что ты плачешь? Все хорошо…
Его пугали мои слезы, он не знал, что делать.
— Я не знала, что с тобой…
— Да все хорошо, — тихо сказал он, успокаивая. — Твой отец отпустил меня.
— Отпустил?
— Да, — Итан поджал губы, словно размышляя, стоит ли говорить, но обида… я видела, затаенная обида на меня взяла верх. — Ему нужно было твое признание, а не моя смерть. Уверен, твой отец и сам понимал, как все было.
Чуть сморщился.
Обида — я видела это, хоть Итан пытался изо всех сил в себе ее задавить. Он жив и все хорошо.
Отец ждал признания от меня, но я так и не призналась. Побоялась, я так виновата… я…
А Итан не побоялся ничего. Отец всегда высоко ценил смелость, он мог быть жесток, но справедлив был всегда. И он не стал убивать человека, который, не раздумывая, готов пожертвовать жизнью за мою честь, такие люди нужны…
— И долго? Долго ты был там?
— До утра, — сказал он.
И я даже не могу представить, каково это — вот так провести ночь, привязанному на столе, не зная, пощадят тебя или жестоко убьют. Невыносимо. Легче умереть сразу.
Но Итан довольно улыбался, глядя на меня. Все позади.
— Тебе нельзя было сюда приходить, — шепнула я. — Если тебя увидят… я… что мне тогда делать?
— Не бойся, я сейчас уйду. Но раз уж меня чуть не прирезали, за то, что я изнасиловал тебя, то надо быть хоть немного восстановить справедливость. Как думаешь?
Обида. Даже притом, что он улыбался, даже притом, что ни в чем не обвинял меня. И сейчас, забравшись сюда, страшно хотел получить свое, то, что не успел.