– А если подумать?
– Чего тут думать?
– А ну, говори мне точно, что он тебе тогда сказал?! – рявкнул Зверев, и Шура затрясся.
Шура наморщил лоб и почесал затылок.
– Не понимаю я вас, товарищ майор…
– Ты вспоминай, Шура… вспоминай! Дословно, что он тебе сказал? Вспоминай – это очень важно!
Шура при этом окончательно скуксился.
– Дословно не помню. Вроде как…
– А не нужно мне вроде! Вахтер тебе тогда сказал, что никто из посторонних в тот день в раздевалку не входил! Разницу улавливаешь?
– Ну, не знаю, может, оно и так…
– В том-то и дело, что так! – продолжал Зверев.
Корнев тут же забыл про свою язву:
– Погоди, Пал Васильевич! Ты хочешь сказать, что не только игроки и тренер в раздевалку входили? Получается, что круг подозреваемых у нас расширился?
– Судьи, уборщицы и прочие? – спросил Евсеев.
– Ну, на уборщиц я ставку не делаю, а вот на «прочие»… – Зверев потянул плечо Шуры на себя и отвесил парню дружеского «леща».
– Прости, Пал Василич, бес попутал! – Шура уже не говорил – лепетал. – Что мне сделать, чтобы свою вину искупить?
Зверев оттолкнул Шуру и беззвучно рассмеялся.
– Будет у тебя возможность вину загладить. По крайней мере, я очень на это надеюсь.
Корнев, услышав последние слова Зверева, только развел руками.
* * *Скамейки на трибунах заполнялись медленно, Веня нервничал и постоянно озирался по сторонам. Сидевшие рядом с ним зрители спорили, оценивая шансы обеих команд на успех, обсуждали прошлогоднюю встречу, делали прогнозы и, разумеется, обсуждали игроков.
Когда трибуны заполнились почти до конца, Костин сумел наконец-то разглядеть Шуру Горохова, который сидел в первом ряду на другом конце стадиона.