Он молчал и внешне казался расслабленным, но эмоции от него исходили дёргано-нервозные. Ларри очень хотелось его обнять, но он не решался, боясь, что только усугубит ситуацию, и от этого, казалось, Максимус дёргался ещё сильнее.
Нужно было что-то решать, и решать быстро, вот только самое верное, самое правильное решение никак не давалось, ускользало, а Ларри малодушно не пытался его ловить. И всё же одна сигарета кончалась, сменяясь другой, третьей, и в лёгких уже закололо с непривычки, а голову повело — надо было решаться.
— Максимус…
— Не надо! — вскинулся Максимус и сжал в руке трубку так, что та жалобно хрустнула обломанным кончиком. Он развернулся к нему, отчаянно заглядывая в глаза, и Ларри почувствовал его стыд за навернувшиеся слёзы. — Прошу тебя! Пожалуйста… Не делай этого. Мы что-нибудь придумаем! Не знаю — сбежим, подкупим врачей — да что угодно! Я не буду с ней спать, клянусь!
Ларри пришлось на секунду закрыть глаза — так больно сжалось сердце.
— Дело не в этом, — прошептал он еле слышно. — Не только в этом. Я обуза для тебя. Будет лучше, если…
— Лучше?! — Максимус отбросил сломанную трубку и с неожиданной силой схватил его за грудки, притягивая к себе. — Кто дал тебе право решать, что для меня будет лучше?!
— А обо мне ты подумал?! — прорычал Ларри раненым зверем. — Что мне делать, когда я уже не смогу без тебя? — «И когда я стану тебе не нужен…» — добавил он мысленно, чувствуя, как глаза начинает жечь — также как и у Нимоя.
"Максимус некоторое время вглядывался в его лицо, но Ларри окончательно потерялся в мыслях и чувствах, а потому не знал, что именно он испытывает.
— Что ж, ладно, — еле слышно сказал наконец Максимус, разжимая пальцы. — Тогда иди. Иди, если сможешь! — заорал он вдруг во всю глотку и отвернулся, вздрагивая.
Чужие слёзы опалили глаза, потекли по щекам. Ларри машинально попытался их вытереть, и только коснувшись сухой кожи, понял, что плачет не он сам.
Это оказалось уже слишком.
— Прости! — выдохнул он, вставая на колени и обхватывая руками вздрагивающие худые плечи. — Прости меня, Максимус, я такой идиот… — прошептал во влажные, не иначе, как после душа, волосы.