Глупо, бесконечно глупо! «Но как он мог с этой… о, она ужасна!» Нет, не ужасна, внешне, по крайней мере… В том-то и дело! Спокойно, спокойно… но в голове не укладывается… почему она явилась в их дом в таком виде, а затем…
Ревность подступила к горлу, и Лора велела ей заткнуться. «Он хорош собой, богат, известен – его нельзя терять, – твердо сказала она себе и подчеркнула жирной линией каждое слово. – Потом, потом Кирилл за это заплатит – пусть валяется в ногах и умоляет простить».
Она глубже села в кресло, отчего ее короткая юбка задралась, оголив ноги.
«Нужно быть хитрее этой сучки, пробралась же она в наш дом и при первой возможности попыталась урвать кусок чужого пирога. Нужно быть хитрее этой сучки!»
И все же непонятное перевоплощение… и как она с ней разговаривала… как она смогла стать такой… Не рыба, не сухарь, не моль!
– Лора, извини, мое поведение было недостойным. – Комлев стоял возле стола мрачнее тучи. – Трудно объяснить то, что объяснению не поддается.
«Держать его, держать», – мысленно приказала себе Лора.
– Не беспокойся, я уже взяла себя в руки и принимаю твои извинения, – произнесла она, кивнула и качнула ногой.
«Я бы сейчас задушила ее собственными руками!»
Кирилл смотрел на Лору и не находил в ней ничего, что раньше казалось привлекательным. Он смотрел на нее с какой-то обреченной тоской человека, однажды распахнувшего окно и даже не увидевшего, а ощутившего приход весны, но вынужденного обернуться и бросить последний взгляд на зиму.
– Софья Одинцова завтра покинет мой дом, – проговорил он. Слова-заклинания. Он устал повторять их себе. Бороться с тем, что пока не имеет названия. Или имеет, но произнести нельзя. Кирилл знал, как должен поступить сейчас. Знал…
«Он сказал: «мой дом».