Тёмные волосы гладко убраны назад, от мягкого взгляда усталых глаз с покрасневшими веками веет мудростью и добротой, на обветренной коже лица глубокие морщины многотрудной жизни. Искусствоведы не сомневаются: тот, кто писал портрет, воочию видел эту женщину и хорошо знал её.
Наивная живопись художника-самоучки не представляла материальной ценности, но тем не менее портрет хранили и берегли.
В Русском музее картину принимал и описывал признанный знаток церковного искусства, послушник Александро-Невской лавры, Фёдор Михайлович Морозов, он же собственной рукой написал на оборотной стороне картины: «Ксения Блаженная.
Война, блокада, послевоенная разруха — пока град Петров залечивал раны на своём каменном теле, портрет много лет хранился в запасниках музея и ждал отправления в реставрационную мастерскую на исследования.
В инвентаре Государственного Эрмитажа специалисты датировали портрет концом XVIII — началом XIX века. Особенно важные сведения по датировке дала научно-техническая экспертиза. Учёные старались не упустить ни одной возможности современной лаборатории и вынесли заключение, что подобные материалы, грунт и краски применялись в России в конце XVIII века, во время жизни Блаженной Ксении.
Казалось бы, много факторов сошлось в единой точке, но остался вопрос: где именно на Смоленском кладбище больше века хранилась картина? В описи предметов от 1922 года, изъятых из церкви Смоленской иконы Божией Матери, портрет не числится. Значит, он был в другом месте. Но где? В служебном корпусе, в часовне, в другой (Воскресенской) церкви Смоленского кладбища? А может быть, портрет сберёг какой-нибудь человек? И не он ли назвал имя блаженной, что бродила по Петербургской стороне Санкт-Петербурга?
Летят века, идёт время, счищая патину с тайн прошлого.