Новиков попытался прекратить «разговор» с Сарией Лакоба через пятнадцать минут после его начала. Не потому, что он был противником «особых методов» допроса, а просто потому, что бессмысленно приводить допрашиваемую в невменяемое состояние. Завтра-послезавтра привезут ложимеры, и тогда ответы подозреваемой станет значительно легче контролировать. Вот только Гоглидзе, который уже несколько успокоился, привел контраргумент. Тяжело вздохнув, он печально промолвил:
— Хорошо ты говоришь, Кирилл, очень хорошо. Машинки умные придумал… Если бы уверенность у меня была, что сука эта до твоих машинок доживет — клянусь! — пальцем бы не тронул.
— Тогда… — Кирилл тоже вздохнул. — Извини, Серго, но твоих ребят кое-чему поучить надо. А ну-ка… Ваня, ремни!
И через тридцать секунд женщина была связана так, что не могла пошевелить даже головой.
За семьдесят лет методы экстренного потрошения ушли далеко вперед.
— Думаешь, эта бозия так заговорит? — Гоглидзе с сомнением посмотрел на такие нестрашные с виду иголки, но, переведя взгляд на Кирилла, вздрогнул.
— Три минуты. Потом можешь спрашивать.
Через минуту Сария, в которой в этот момент не было ничего человеческого, выла от боли, срывая голос, и билась так, что толстые ремни скрипели от натяжения.
— Если я правильно понял, — начал Новиков медленно, — то в заговоре против Лакобы здесь не участвовали только ты, Серго, и еще этот… Багирмир?
— Мир-Джафар Багиров, — машинально поправил его Гоглидзе.
Он был бледен, и лишь две струйки крови, текшие из прокушенной губы, прочеркивали ярко-алым белое лицо.
— Кирилл, — сказал он каким-то жалобным голосом. — Как брата прошу: скажи, что эта сука врет.
Новиков помолчал, размышляя, а затем сказал:
— Ежова надо вызывать. Пусть он решает. А к бабе этой я свою охрану приставлю: она нужна живой. Даже больше, чем мы с тобой. И шифровку в Кремль.