Это зрелище взбесило Доморацкого, который провел детство в деревне у деда, и не понаслышке знавшего, кто такие кулаки. Зло ощерившись, он поинтересовался, указывая стволом на женщину:
— Почем брал? Поди, пудов пятьдесят хлеба потянула?
— Таа, — закивал головой эстонец, путаясь в штанинах. — И еще тфе коровы ее от-те-ец отдаваай…
Он, наверное, так и не понял, за что огромный и страшный советский ударил его рукоятью пистолета в ухо. Алексей бил вполсилы, но эстонскому кулаку и этого хватило «за глаза», и он рухнул на пол с пробитой головой.
"Женщина вскрикнула. Доморацкий успокаивающе покачал головой:
— Не бойся, девонька. Мы ж не звери какие. А этому, — он демонстративно сплюнул, — туда и дорога! Молодого себе найдешь. Честного.
— Эра карда, — перевел Моисей. И тут же спросил: — Са пеад телефонии?[174]
Молодая вдова отрицательно покачала головой:
— Ei. Ja sul on vaja helistada?..[175]
…Когда рота капитана Лесного прибыла на мызу Ораава, то все — от комроты и политрука до простых бойцов, были потрясены открывшимся им зрелищем.
— …и вот когда эстонские кулаки, буржуи и капиталисты решили объявить войну первому в мире государству рабочих и крестьян, — вдохновенно вещал Соколов, — к вам, товарищи, пришли мы — посланцы миролюбивого, но могучего Советского Союза.
— Нoonestatud maad testi jaotada, — сообщил Геллерман, ожесточенно роясь в военном разговорнике, а Соколов внезапно добавил: — Vrdselt[176].
Батраки-поденщики заволновались, а потом кто-то крикнул: «Elagu Nukogude Liidus![177]» Остальные подхватили и дружно закричали: «Ура!» И в этот момент к Соколову подошел Лесной. Он взял Глеба за плечо, повернулся к собравшимся и крикнул по-эстонски:
— Мы благодарны вам за теплый прием, но сейчас мы должны спешить! У нас еще есть дела, — после чего прошипел уголком рта так, чтобы слышал только Соколов: — По возвращении — трое суток ареста.