Но мне было плевать на абстрактные цифры, в которых исчислялось количество нуждающихся, я не могла смириться сама с собой, не то что кому-то помочь, — я слушала с замиранием сердца, — и тогда Золотаревский познакомил меня со своим сыном. Он был еще совсем подросток, какой сейчас Петя. Но в нем не было ни юношеского максимализма, ни эгоизма, присущего мальчишкам в этом возрасте. Это был уже взрослый сформировавшийся человек, уже точно знающий, что такое боль и потери, человек, умеющий бороться со своими слабостями.
Илона замолчала. Повисла пауза, и я тоже не смела ничего сказать. Только ждала, когда же она заговорит снова.
Я попыталась представить Кирилла пятнадцатилетним мальчиком, но не получалось.
Мне нравилось, как Илона говорила о нем, с восхищением, уважением, любовью, но в то же время мне было страшно. Я всегда знала, что Кириллу достался очень непростой дар, но только сейчас я поняла, что, помимо всего, этот дар лишил его детства.
Илона заговорила так неожиданно, что я вздрогнула, но тут же снова обратилась в слух:
— Кирилл с детства знал цену эмпатии и способности понимать людей и помогать им. Я видела, как с годами его дар рос, и какую он причинял боль.
— О боже, — ахнула я.
— Ты правильно поняла, — грустно кивнула она. — Ему тогда было лет семнадцать, он был еще не готов, казалось, его ломает пополам изнутри, он даже не мог самостоятельно убраться подальше от того места, его пришлось уносить.
Мне хотелось заткнуть руками уши, но я не позволяла себе даже лишний раз вздохнуть.
— Сейчас Кирилл уже не мальчик, — продолжала Илона.
— Я… — мой голос оборвался, и мне пришлось начать снова, — я не понимаю, зачем ты мне это говоришь?
— Я просто пытаюсь объяснить, каково ему, даже если его лицо непроницаемо.
— Я никогда не принимала его маску за настоящее лицо, — ответила я, заставляя свой голос звучать ровно.