— Мы? Нормально мы. Жрем, спим и подгузники мараем, что нам еще делать. А Петровна на кухне хлеб ножом для рыбы
пилит. Так что все у нас просто шикарно. Ты хнычешь там, что ли?
— Нет…
— Не хнычь, а то я сейчас начну нервничать, и всем будет плохо.
— Я не хнычу. Что моя крошечка делает?
— В магазин ушла за пивом.
— Гера! — смеется Рада.
— Поговорить с ней хочешь, трубку дать ей? — Смотрит на малышку, тихо посапывающую на его животе.
— Прекрати, — давится жена смехом и слезами. — Я устала здесь быть, хочу домой, к вам.
— Перестань, — успокаивает Артём. — Я же люблю тебя, все будет хорошо.
— И я тебя. Вас. — В голосе слышится улыбка, и Гере становится немного спокойнее. — У меня уже нет температуры, —
добавляет она со вздохом. — Сказали, что еще сутки понаблюдают. Уже меньше, а завтра домой. Так хочу домой… в свою
кровать… в свою ванную…
Они еще какое-то время говорят по телефону. Гергердт прекращает разговор тогда, когда перестает улавливать нотки
обреченности в голосе жены, и Рада начинает больше смеяться, больше задавать вопросов.
Артём, как всегда, скрывает тяжесть и глубину своих переживаний. Ему невыносимо слушать ее. Все эти пять дней, что он
находится с дочкой дома, не проходит и минуты, чтобы он не думал о жене. Но Гергердт гонит от себя плохие мысли, не имея
привычки умножать свою тоску.
Для всех оказывается неожиданностью, что Артёму приходится забирать ребенка из роддома без жены. Врачи говорили, что
все в порядке, мама и дочь готовы к выписке, но неожиданно у Рады поднимается высокая температура, и они не решаются
отпускать ее домой.
и няню, и целый штат врачей, но даже не думает об этом. Присутствие рядом с его дочерью незнакомого человека для него
немыслимо.
С усмешкой вспоминаются первые дни после рождения малышки, когда каждый крик вызывал приступ паники. Сейчас уже
нет. Привык. Научился ее понимать.
что «нельзя ребенка приучать к рукам, а то намучайтесь потом». Они ни хера не знают о жизни, эти советчики долбанные. Они
не знают, что значит быть без родительских рук.
Гера кладет ладонь на свою кроху, касаясь узкой спинки лишь только слегка, потому что его рука слишком тяжела для нее, и
пригибается, вслушиваясь в детское дыхание. Нет ничего дороже этого еле слышного сопения.