– Одобряю. – Прыщавый показывает большой палец вверх.
Соня прячет пузырек с ядом.
Киря одним махом съедает оставшиеся грибы и подходит к стене. Он снимает с гвоздя охотничье ружье, перегибает пополам, смотрит на меня сквозь сдвоенный ствол, словно через бинокль.
– Сегодня устроим прощальную вечеринку. Проводим прошлое. А послезавтра еще и помянем. Собирайтесь пока с мыслями. Готовьтесь.
Говорит и выходит во двор.
Не знаю, как он себе это представляет. Наверное, рассчитывает, что мы пустимся в пляс, во все тяжкие понесемся, напьемся до беспамятства, станем веселиться, как в последний раз.
Но мы разбредаемся по углам. Молча рассаживаемся.
Ни слова. Полная гробовая тишина.
Можно было бы поныть, мол, Соня, давай напоследок переспим. Надавить на жалость, напоить. Она, скорее всего, согласится.
Но. Я пересчитываю патроны. Высыпаю на стол, затем протираю пальцами каждый и складываю в коробку.
Так я провел весь день. Размышляя и перебирая патроны. Кирилл вернулся, как стемнело.
Он зашел и, не говоря ни слова, лег под одеяло.
Под утро Кире стало плохо. Грибы сработали.
– Фаллоидин. – Кирилл старается говорить громко, а из его бледной, покрытой каплями пота головы вылетает шепот.
Он начинает свою предсмертную лекцию об отравлении грибами. Хрипит, кашляет.
А мы сидим, молчим. Никто не подходит к нему.
Фаллоидин, говорит он, начинает вызывать изменения в клетках печени почти сразу.
Он бубнит, а меня подташнивает.
– Первые симптомы наступают часов через десять. Отравление начинается с сильнейших болей в животе.
Он говорит и в подтверждение своих слов корчится, хватается за живот."
"– Неукротимая рвота, сильное потоотделение. – Его тошнит на пол.
Его тошнит, а он продолжает говорить, отчего слово «потоотделение» превращается в «потоотдевееее».
Запах блевотины заполняет комнату.
Кирилл мучается, а у меня ощущение, словно я тоже наелся ядовитых грибов. Мне больно.
Соня подносит ведро, спрашивает, чем мы можем помочь.
Она совершенно спокойна, будто каждый день у нее на глазах умирает ребенок.
Встаю, убираю коробку с патронами. Открываю двери и окна, чтобы проветрить.
Он что-то говорит, но я не обращаю внимания. Какое мне дело до его отравления? У меня у самого болит живот.
– И диарея. – Он отмахивается от Сони, пододвигает ведро и смеется сквозь слезы. – Самое паршивое в этом всем – диарея. – Его голова скрывается в ведре, и последние слова эхом отражаются от эмалированной поверхности.