Запах дыма, озноб, покалывание в затылке — всё настоящее. Скрип половиц, копытца вместо пяток, потертые джинсы на чужих ногах, чёрная вязкость, облепившая лицо и волосы — всё настоящее. И ещё настоящее, пронзительное ощущение, что родители где-то очень далеко. За сто тысяч километров отсюда. А, может, вообще их попросту нет. И вот лежит маленький одинокий Леша на грязном полу, елозит ногами, пытается не захныкать и не понимает, как отсюда выбраться обратно, что с этим делать.
Он всё же захныкал, не удержался, как девчонка какая-то.
Копытца застучали вокруг его головы. Оно нагнулось, существо, и Леша, увидев его, стошнил. Он не запомнил лица, но запомнил эмоции. Потом еще долго мочился в постель по ночам, просыпался и плакал от липкого ужаса, пахнущего как тошнота и желудочный сок. Даже когда ему уже было восемнадцать и даже двадцать пять. Ничего не мог с собой поделать, хотя знал правду.
Существо схватило его за штанину и, приподняв вниз головой, стало трясти. Вытряхивало душу, внутренности, сознание.
Он звал мамочку и папу. Плакал.
Существо же, словно наигравшись, швырнуло его в сторону кровати. Он упал на пол, зашелестел по деревянным половицам, пялясь глазами куда-то на яркий свет, покатый потолок. Кто-то схватил его снова, потащил под кровать, в пыль и темноту. Опять в темноту. Голос мамочки. Голос папы.
Ещё тянется из разреза в животе влажная, липкая пуповина, а за пуповиной этой — серая, пузырящаяся душа.
Леша больше ничего не помнил толком. Будто мчался в темном-темном вагоне поезда, где иногда торопливо мелькали в темноте пятна фонарей.
Вспышка: лица родителей, склонившиеся над ним.
Вспышка: соленые пальцы, лезущие ему между губ и зубов, проталкивающие что-то в горло.
Вспышка: чужие руки елозят в его животе, за грудной клеткой, добираются до позвоночника.
Вспышка: больничная койка, запах лекарств.
Мамин голос: «Упал в подвал, скатился со ступенек и головой прямо об… удачно, что не позвоночником… скажите, когда?..