Валерка ударил его ножом чуть выше ключицы и резко выдернул лезвие. Кровь брызнула Валерке на лицо, на растянутые в улыбке губы.
Боль пришла с опозданием, прыгнула по позвоночнику и затылку, ударила по вискам. Ноги подкосились, и Свиридов начал заваливаться вперед. Хотел вытянуть руки, но не успел и ударился лицом о доски пола.
— Мне кажется, ты забыл, что являешься частью семьи и традиций, — сказал Валерка, присаживаясь рядом на корточки. — Дар не делает тебя особенным. Он лишь накладывает ответственность. Вот я всю жизнь был безответственным, а теперь…
Свиридов попытался встать, но брат ударил его ножом между позвонков.
— Зачем?
— Чтобы мы все были вместе. Пока есть плед… ну, почему бы не восстановить семейные отношения? Махнём все вместе на Восток, в домик. Счастливые. А родительский дом и подвал спалим к чёртовой матери. Не нужен нам дар, верно? Я же не только Машу люблю. Я вас всех.
Он вытащил нож и снова погрузил лезвие в спину Свиридова.
Внутри натянулась пуповина, ожидая высвобождения. Душа заскреблась о внутренние стенки диафрагмы.
Свиридов дёрнулся несколько раз в конвульсиях и затих.
6"
"При солнечном свете дом не казался заброшенным. Скорее — неухоженным. Вокруг калитки и ворот разрослась крапива, через забор свисали ветки сирени. Тропинка тоже заросла, а краска на стареньком почтовом ящике слезла почти полностью.
Дверь в сарайчик, где шершавые ступеньки убегали в темноту, была приоткрыта, замок сорван.
Родители говорили: страшилищу нужны души, окропленные мертвячей кровью. Приносите, оставляйте, и всё. Делитесь, значит, вкуснотой. Мама и папа отдавали души раз в полгода. Свиридов — по мере возможности. Он как-то проговорился, что копит их в морге, потом складывает в старую клетчатую сумку, а потом — на поезде, к ночному родительскому дому, спускается в подвал, вытряхивает мёртвые ошметки, как мусор, как грязь, и быстро-быстро, по ступенькам скачет обратно, в мир живых.
Ещё тогда Валерка отметил про себя, что брат приезжает не ради него, а ради кормления страшилища. Не сторож, а кормчий.
Сейчас он стоял в предрассветной дымке, курил, наслаждаясь тишиной. У ног лежал плед с завернутыми внутри душами. Валерка их тоже стал видеть, с того момента, как выбрался из подвала. Просто не говорил брату, чтобы не напугать раньше времени.