Паноптикум

Инна Ильинична, сотни раз уже проходившая через это, когда выпускники детдома не желали возвращаться домой, отметала любой наш вариант. Ну, не из вредности или еще что… просто она знала систему и опыт у нее был… Там вообще херня полная случилась. В институт Маринка поступила, вроде место в общаге обещали, у нее приоритет как у детдомовской, потом какая-то херня с баллами, типа ошибочно насчитали и отказ в поступлении, видно кому-то сильно на бюджет надо было, а волна вступительных уже прошла и… И Маринка смирилась.

Приняла факт, что единственное место, куда она сможет вернуться это ее дом. Клятвенно обещала мне, что найдет работу, начнет откладывать деньги и к моему выпуску у нее будет жилплощадь, пусть и съемная, но отдельная от этих… Говорила какие-то глупости, что я смогу у нее пожить, пока себе квартиру буду выбивать… Перед ее выпуском я пробовала с ней поговорить, а она отмахивалась… Блядь, ну куда вот она собиралась… ну куда, сука… — Я прикрыла ладонью глаза, стискивая зубы и подавляя истерику. Он уже протянул ко мне руку, но я снова отрицательно помотала головой, почти полностью взяв себя под контроль. — А спустя два месяца ее нашли повешенной на кухне дома родителей. Тогда мне казалось, что это самое страшное, но потом я случайно подслушала разговор психолога и директора, где они говорили, что как ни старайся, а девяносто процентов детдомовцев не имеют нормальной жизни. Либо обрекают себя и своих детей на повтор, либо так же как Маринка… Я тогда… я умоляла Инну Ильиничну взять меня туда, на похороны… Блядь, Эмин, не столько потому что проводить, сколь потому что… я хотела ее тело увидеть… что целое…

— Целое? — едва слышно шепнул он, напряженно глядя на дорогу.

— Она три дня в петле… начала разлагаться… думаю, только поэтому целое, — я рассмеялась и сбито заскулила сжимаясь на сидении.

Эмин резко свернул в сторону обочины, едва не спровоцировав аварию. Остановил машину и рванул меня на себя, вдавливая мое лицо себе в плечо и крепко обнимая за плечи. Я чувствовала, как у него так же учащенно бьется сердце и старалась унять дрожь в теле.

Не знаю, сколько мы так просидели.

Ткань его свитера на плече намокла от моих дурацких бессмысленных слез. Осталось самое важное. Самые нужное. Ради чего я и начала рассказывать.

— Эмин… — сипло, глухо, совсем не своим голосом начала я, сжав ледяными пальцами ткань на его груди. — Это… их не задушили…. Это паноптикум. И у тебя такой же. Только под тоннами бабла и пафоса. А уроды те же.