И я не смогу, если теб… бля-я-ядь… — не сдержала сломленный всхлип, не смогла окончить, потому что разум утонул в смердящих водах ужаса.
— С моей могильной плиты ты снег вытирать не будешь, — очень тихо, но твердо, безапелляционно мне в висок, словно снайперская пуля. И шепотом сказал как отрезал, — я клянусь тебе в этом. — Переводит дыхание и ровнее добавляет, — скорее ты вот как-нибудь доведешь меня и это я с твоего надгробия снег смахивать буду.
Я истерично хихикнула и несильно прикусила его плечо.
— Я тебя люблю. Слышишь? Люблю.
Эмин прикусил губу задерживая дыхание и глядя на меня с мучением. Будто я сказала что-то, чего он не знал, что-то страшное. Прикрыл на мгновение глаза, подавляя себя и посмотрел на меня уже почти ровно.
— Я сказал тебе, что к семье пока не поедешь. — Эмин сделал недлинную паузу, глубоко вдохнул и продолжил, твердо глядя мне в глаза. — Давид в Берлине, вернется в Москву через неделю, только тогда поедешь. Город большой, утырков много, он о тебе позаботится от и до, у меня на душе спокойно будет. Потерпи неделю. Давид сейчас решает нюансы с переводом твоего отчима в Берлинскую клинику на следующую операцию. С утра я разговаривал с лечащим врачом, они должны стабилизировать его состояние до допустимого, чтобы беспрепятственно транспортировать его и доставить в больницу уже готовым к операции.
Смотрела в его глаза, загоняя назад то, что рвалось со дна. Слабость. Бессилие. Желание зареветь и сжаться.
Он усмехнулся, невесело. И негромко продолжил:
— Это не благородство."
"Тихо рассеялась, переплетая наши пальцы. Он посмотрел на них.
— Я хотел сказать тебе это в середине весны, когда с делами бы разгрузился.
Душа, нутро, сознание в срыв, внутри все сжалось до боли, отчетливой, тяжелой, страшной. Высвободила руку и дрожащими холодными пальцами огладила его щеку, чувствуя как упоительно кожу кольнула щетина.
— Я за тебя душу продам, Асаев.