Как будто с Октагона не было выхода, как будто он получил билет на обоз в один конец, и это очень ему не нравилось.
Не нравилось той части внутри него, которая иногда будила его по ночам – протяжным рыком в груди, когда ему снова казалось, что пахнет снегом, Лирнейскими, и он – на верхних плато… Как будто его заперли в клетке, куда он добровольно зашел сам.
Не может быть, чтобы отсюда не было выхода.
Коста встряхнулся рывком, как собака, подпрыгнул вверх, разминая мышцы, и снова заходил от стены к стене – быстро печатая шаг.
Один, два, три, четыре, пять…
На третьей тысяче он опять устал так, что еле передвигал ноги, но это была приятная усталость – знакомая. На четвертой тысяче шагов Коста бросил считать и начал петь – всё, что знал. Читать стихи вслух, повторяя с разными интонациями то, что говорил – Лису понравилось бы.
После того, как голос окончательно сел – он охрип так, что мог только сипеть, репертуар закончился – он начал заговариваться и повторяться.
Воздух!
Коста остановился и замер, открыв рот – и высунул язык, пытаясь попробовать воздух – вкус изменился. И – запах. Воздух, до этого пахнущий солью и ветром, стал пресным и… Коста подошел к стене и начал перемещаться, держась, пока не дошел до места, где сверху иногда дул слабый ветерок – окошко, поднял лицо вверх и замер, блаженствуя.
Редкие мелкие капли бесшумно падали вниз из вентиляционного отверстия – дождь. На острове пошел дождь.
Он стоял в полной темноте и ловил капли дождя. Жадно открыв рот. Подставлял лицо, поднимал вверх руки, весь превратившись в ощущения. Вокруг не было ничего, во всем мире не осталось ничего, только он – и редкие капли, бесшумно срывающиеся вниз.
Если бы его спросили… Если бы сейчас дали в руки кисть… Он бы сказал, что это самое прекрасное, что есть в мире. Он бы нарисовал грозу, скалы и бушующее внизу море… парящих сверху птиц, которые ловят молнии… много воды, много дождя, много силы и много света.
* * *«Щит» строить не получалось. Коста попробовал, чтобы хоть чем-то занять мысли, но потерялся между реальностями. И после третьего погружения в себя понял, что почти не может различить, где мысленная проекция катакомб в его голове, а где реальный мир карцера. Ему пришлось не раз и не два пнуть стену, до боли, чтобы почувствовать себя живым.