Миша обнял меня с порога, велел быстро собраться, взять документы.
– Не спрашивай ни о чем, хорошо? – попросил он, тормозя перед конторой нотариуса, и бросил долгий взгляд на Федьку, возившегося с игрушками сзади.
Мне стало уже до оторопи страшно, и подступили слезы, но я держалась, как могла, понимая, что добавить сейчас еще и мою истерику будет дико эгоистично.
Уехал Миша, едва доставив нас обратно домой. Долго целовал меня у двери, выложил на тумбочку свой сотовый, сказав, что там есть номера всех орионовцев, и ушел, даже не пройдя в глубь квартиры.
Во что же они ввязываются? Я металась в четырех стенах до вечера, не решаясь позвонить Роксане или Кате.
Двое суток тянулись адски долго, и все же не выдержала, начав набирать Камнева, Боева, Шаповалова. Сначала все были вне зоны. Но ранним утром мне перезвонили с незнакомого номера, и это был сам Миша. Только услышав его голос, я буквально развалилась. Рыдала, давясь слезами, пока он бормотал что-то успокаивающее.
– Лен-Лен, тш-ш-ш-ш… маленькая моя, все уже почти в порядке! – вливался его голос в мое сознание.
– Да, то есть… нет, не надо. Не отвлекайся на меня. Но приезжай. Сразу-сразу, как только все закончится, хорошо?
– Хорошо-хорошо, маленькая. Примчусь как есть: грязный, вонючий, небритый. Сразу к тебе.
– Любой. Только возвращайся, Миш. Я люблю тебя. Люблю. – Я не лгала ни словом. Это сверху истерика. В душе-то у меня полная ясность. Давно. Едва ли не самого начала.
– Лен… Что ж делаешь ты, маленькая… Я же глаза твои видеть хочу. Когда сам скажу. Люблю сил нет.
– Вот вернешься, скажешь и посмотришь, – утерла я слезы, стараясь взять себя в руки.
– Вернусь. Жди.
– Ма? – Федька пришел на кухню из зала и с тревогой уставился на меня. – Что, мам? Дядя Миша обидел тебя?
– Нет, воробушек, – я метнулась к нему, обнимая так крепко, что напугала, наверное. – Дядя Миша самый лучший. И он скоро вернется, и я плачу от радости.