– Помните ли вы, сударь, псалом царя Давида, который вопрошает Господа: «Что еси человек, яко помниши его? Или сын человечь, яко посещаеши его?» И действительно. Что в человеках такого уж ценного, дабы Богу тратить Свои силы на жалкий сей прах? По моей должности и службе доводится мне слушать на исповеди много греховного: мелкого, суетного, недостойного. И, знаете, сбиваешься. Забываешь, что всякий человек – великая тайна и коли ты этого не видишь, то единственно от собственной слепоты… А в Февронии тайна эта всегда ощущалась.
Поп перекрестился, смахнул слезу, другую. Высморкался в большой клетчатый платок. Пожаловался:
– Вот ведь грешу я сейчас.
И подытожил свое сбивчивое объяснение:
– В общем, сударь мой Эраст Петрович, затрудняюсь я вам сказать, какою она была. Вот свеча или лампа горящая – она какая? Вроде бы простая вещь, а всё вокруг освещает. Так и Февронья. От одной мысли, что она обретается на своей скале уединенной, мне светло было. Будто лампада неугасимая горит, истинное печали утоление.
«Икона Утоли Мои Печали»: утоляетъ жестокiя раны и правитъ сердца человеческiя»
И здесь Фандорин совершил бестактность. Испортил хорошую беседу.
– А что бы вы, отче, сделали с … существом, замучившим игуменью, если бы оно попало к вам в руки? – спросил он, глядя с болезненным интересом в посуровевшее лицо батюшки.
Тот потемнел еще больше. Сжал вожжи в больших, сильных руках.
– Нельзя такой твари по земле ходить. Но вы со мною, сын мой, про такое не говорите. Грех это.
Отвернулся, и дальше поехали молча.
Хороший был в селе Шишковском поп. Фандорину очень понравился.
* * *– Увидали, как крест наперсный сверкает. Все встречать вышли, – сказал батюшка, показывая вперед и вверх.
Фандорин, сидевший на веслах, спиной к Парусу, обернулся.