— Я решил, он лично отдал приказ их убить. Потом, через несколько лет, выяснил новые подробности, но ничего не изменилось.
Достает пачку сигарет из кармана, барабанит пальцами по картонной поверхности, выстукивает неведомую мелодию.
— Он виноват, — выносит вердикт.
Щелкает зажигалкой, не прикуривает, внимательно наблюдает за огнем, танцующим в уютном полумраке авто.
— Он главная причина их смерти, — глухо, лишено окраски.
Хмурится, словно пробует прогнать назойливые воспоминания усилием воли.
— Он мог защитить и не защитил, — никакой обиды, равнодушное подведение итога.
Закрывает глаза, позволяет улыбке тронуть уголки губ.
— Ему всегда хотелось, чтобы я его обвинял, ненавидел и боялся, — поворачивается ко мне, смерив цепким взглядом, спрашивает: — Знаешь, почему?
Не нахожу ответа.
— В жизни настоящего бойца должна быть трагедия, которая подстегивает добиваться лучшего, жертвовать всем ради успеха, ни перед чем не останавливаться, — произносит фон Вейганд.
— Это жестоко, — срывается с моих уст на уровне инстинкта.
— Нет, — улыбка прорисовывается четче: — Жестоко не это.
Он резко открывает дверцу, выходит на улицу, делает несколько неторопливых шагов, опирается о сверкающий капот и, наконец, закуривает. Затягивается с нескрываемым наслаждением, запрокидывает голову назад, медленно выпускает из легких клубящийся дым.
Не выдерживаю, следую за фон Вейгандом.
Подхожу ближе, робко обнимаю за талию, едва притрагиваюсь ладонями. Чувствую жар, заставляющий мое тело трепетать и подчиняться, алчно желать большего и униженно умолять. Действую смелее, крепче прижимаюсь к широкой груди, впитываю в себя биение сердца, сливаю шепот дыхания воедино.
— Мой отец с детства мечтал стать пианистом. Он обладал абсолютным музыкальным слухом.
Фон Вейганд тушит сигарету и притягивает меня ближе, будто желает впечатать в свое тело. Причиняет боль, но я не жалуюсь.
— Мой дед мечтал видеть сына во главе империи, а не слушать его концерты. Он пытался прекратить это увлечение разными способами. Безрезультатно.